Часть 1
Двадцать пятый день второго месяца, около третьей стражи.
Чанъань.
Где-то вдали барабан возвестил третью стражу.
Каждую ночь наступала третья стража, и в ней неизменно таилась какая-то безлюдная, загадочная красота.
Именно в третью стражу человеческие чувства пробуждались легче всего.
Закутавшись в соболью шубу, Чжо Дунлай сидел и наливал себе кубок превосходного вина в такт ударам барабана третьей стражи. В этот волнующий душу час он должен был быть самым счастливым человеком в Чанъани.
Все его враги были повержены, всё необходимое — свершено. Кто после сегодняшнего дня мог бросить ему вызов?
Но кто мог сказать, действительно ли в глубине души он был так счастлив, как можно было подумать?
Чжо Дунлай задавал себе тот же вопрос.
— Если он не собирался убивать Сыма Чаоцюня, зачем потратил столько сил, чтобы одолеть его? Зачем было сокрушать героя, которого он сам превратил в кумира? Разве в итоге его не постигнет то же разочарование, что и всех прочих героев Поднебесной?
Ответов на эти вопросы он не знал.
— Если он не собирался убивать Сыма Чаоцюня, почему просто не уступил ему? Почему молча не смирился?
Чжо Дунлай не знал.
Он знал лишь, что не мог нанести удар лезвием. Он ни за что не мог позволить Сыма Чаоцюню погибнуть от его руки. Так же как не мог убить самого себя.
В каком-то смысле он был частью Сыма Чаоцюня, а некоторые части его самого были заменены Сыма Чаоцюнем.
Но он искренне верил, что даже без Сыма Чаоцюня продолжит жить, а Великое Охранное агентство продолжит существовать.
Допив четвёртый кубок, он приободрился и уже собирался выпить ещё один перед сном.
Но едва он протянул руку к вину, сердце его внезапно оборвалось, а зрачки сузились.
Он вдруг заметил, что стоявший под лампой ящик исчез.
Днём и ночью всё вокруг охранялось. Никто не мог с лёгкостью пробраться в эту комнату, и никто не знал, что этот заурядный старомодный ящик был грозным и таинственным оружием.
Кто мог рискнуть жизнью, чтобы явиться сюда и похитить его?
Хрустальный кубок в руке Чжо Дунлая с треском разлетелся вдребезги. Он внезапно понял, что, скорее всего, совершил ошибку. Перед его глазами возникло выражение лица Чжо Цина за миг до смерти.
И тут в дверь постучали.
— Войди.
Дверь отворил и вошёл крепкий молодой человек — высокий, широкоплечий, с крупными ладонями. Его простая одежда была опрятна, а выражение лица — серьёзно и искренне.
Великое Охранное агентство было огромной и строго организованной структурой. За каждым делом и каждым действием кто-нибудь надзирал. Однако прямые приказы Чжо Дунлая получали немногие, поэтому среди людей низшего ранга мало кому выпадал случай увидеть его лицом к лицу.
Чжо Дунлай никогда прежде не видел этого молодого человека, но догадался, кто он.
— Чжэн Чэн. — Чжо Дунлай спокойно посмотрел на него. — Насколько мне известно, в последнее время ты оказал Чжо Цину немало услуг. Но тебе следует знать: сюда не может запросто войти кто угодно.
— Ваш ученик знает. — Чжэн Чэн ответил почтительно и искренне. — Но я не мог не прийти.
— Почему?
— Месяц назад он принял меня в число своих непосредственных подчинённых и начал давать поручения. Когда он приказывает мне что-нибудь сделать, я не могу ослушаться.
— Это Чжо Цин велел тебе прийти сюда?
— Да, — сказал Чжэн Чэн. — Чтобы говорить от его имени.
— Говорить от его имени? — резко переспросил Чжо Дунлай. — Зачем ему понадобилось, чтобы ты говорил за него?
— Потому что он мёртв.
— Если бы он не умер, ты бы не пришёл?
— Верно, — спокойно ответил Чжэн Чэн. — Будь он жив, я не выдал бы сказанного им, даже если бы меня бросили в котёл с кипящим маслом.
— Значит, прежде чем прийти, ты должен был дождаться его смерти?
— Верно. Он приказал: если умрёт, я должен в течение двух часов явиться к господину Чжо и без единого упущения передать его слова.
Чжо Дунлай холодно посмотрел на него. Он вдруг заметил, что повадки и манера речи Чжэн Чэна точь-в-точь походили на повадки и речь Чжо Цина.
— Он умер, — сказал Чжэн Чэн, — поэтому ваш ученик пришёл. Я не посмел ослушаться.
Осколки хрустального кубка сверкали в свете лампы. Каждый из них сиял, словно глаза Чжо Цина в преддверии смерти.
Чжо Дунлай вспомнил, как тот держался перед смертью, и лишь спустя долгое время спросил Чжэн Чэна: — Когда он отдал тебе этот приказ?
— Сегодня вечером.
— Сегодня вечером? — Зрачки Чжо Дунлая снова сузились. — Разумеется, сегодня вечером.
К тому времени они с Сыма Чаоцюнем уже прибыли в дом, похожий на кладбище.
Тогда Чжо Цин ещё мог найти время, чтобы вымыться и переодеться.
Но он поступил не так, как обычно. О том, что он сделал, Чжо Дунлай должен был узнать лишь после его смерти.
Чжо Дунлай пристально посмотрел на Чжэн Чэна.
— Уже тогда он знал, что скоро умрёт?
— Почти наверняка. Он сказал мне, что, скорее всего, не доживёт до завтрашнего рассвета.
— Он прекрасно жил. Отчего ему было умирать?
— Он знал, что кто-то задумал его убить.
— Кто?
— Вы. — Чжэн Чэн прямо посмотрел на Чжо Дунлая. — Он сказал, что это вы.
— Зачем мне желать его смерти?
— Потому что он сделал для вас слишком многое и слишком многое знал. Вы бы не оставили его Сыма Чаоцюню.
— Он видел, что вы с Сыма Чаоцюнем дошли до окончательного разрыва, и потому — ради Сыма Чаоцюня или ради себя самого — вы прежде всего отправили бы в могилу его.
— Он всё так превосходно рассчитал. Почему же просто не бежал?
— Потому что у него не было времени. Он не предполагал, что события развернутся так стремительно, и строить другой план было уже поздно. Перед поединком с Сыма Чаоцюнем вы непременно вызвали бы его. Обнаружив, что он бежал, вы бросили бы всё и пустились в погоню. С его нынешней силой ему было не вырваться из-под вашей власти.
— Когда настал решающий час, самое худшее, что ему грозило, — смерть. Почему же он не попытался сопротивляться?
— Потому что к тому времени скорбь Сыма Чаоцюня, скорее всего, уже начала утихать, а решимость — колебаться. Если бы вы с Сыма Чаоцюнем вновь объединились, избежать смерти стало бы ещё труднее. Вы знаете, что он за человек. Он не мог этого допустить.
Кулаки Чжо Дунлая сжались. — Значит, он предпочёл умереть, лишь бы мы с Сыма Чаоцюнем не воссоединились?
— Верно, — сказал Чжэн Чэн. — Вместе вы победите, порознь потерпите поражение. Он должен был отомстить за себя, и это была его единственная возможность.
Чжо Дунлай холодно рассмеялся. — Он уже мёртв, но всё ещё способен отомстить за себя?
— Верно. Он велел передать вам, что вы убили его и он заставит вас об этом пожалеть. Перед смертью он вырыл для вас могилу. Рано или поздно настанет день, когда вы в неё ляжете. И он велел сказать, что этот день наступит скоро.
Чжо Дунлай пристально смотрел на него. Медленно, слово за словом, он произнёс: — Но я ещё не умер. Я могу убить тебя одним движением руки. И могу сделать так, что ты умрёшь без достойного погребения.
— Я знаю.
— Тогда как ты смеешь стоять передо мной и говорить столь дерзко?
— Потому что это не мои слова, а слова Чжо Цина. — Выражение лица Чжэн Чэна не изменилось. — Он слово в слово велел передать их вам. Упустить хоть что-нибудь означало бы проявить непреданность вам и неверность ему. — Он говорил чрезвычайно торжественно и искренне. — У меня нет права быть непреданным и неверным человеком.
— Нет права? — Чжо Дунлай невольно спросил: — Какое же право нужно иметь, чтобы стать непреданным и неверным?
— Чтобы открыто быть непреданным и неверным, нужно, чтобы люди ненавидели тебя, но при этом относились к тебе с величайшим почтением. Если же без такого права захочешь стать непреданным и неверным, то непременно заслуживаешь смерти без достойного погребения.
Чжо Дунлай очень долго смотрел на него, а затем медленно, слово за словом, спросил: — У меня есть право быть таким человеком?
Не колеблясь, Чжэн Чэн ответил: — Да.
Чжо Дунлай внезапно рассмеялся.
Ему не следовало смеяться. В словах Чжэн Чэна не было ничего смешного — ни единого слова. Любой, кто услышал бы их, согласился бы, что в них нет ничего забавного.
И всё же он смеялся.
— Хорошо сказано. Очень хорошо. — Чжо Дунлай улыбнулся. — Если человек имеет право быть неверным и непреданным, о чём ему ещё тревожиться в этом мире?
— Скорее всего, ни о чём, — искренне ответил Чжэн Чэн. — Если мне когда-нибудь удастся достичь такого уровня, я тоже ни о чём не буду тревожиться.
— Тогда старайся, — сказал Чжо Дунлай. — Я искренне надеюсь, что ты достигнешь цели. — Он рассмеялся. — Чжо Цин наверняка рассчитал, что я тебя не убью, поскольку сейчас мне нужны такие люди, как ты.
Чжэн Чэн смотрел на него с почтением — точно так же в прошлом смотрел Чжо Цин.
— Есть ещё один человек, — сказал Чжэн Чэн. — Тот, кто, скорее всего, окажется куда полезнее меня.
— Кто?
— Гао Цзяньфэй. Он ждёт вас. Я просил его уйти, но он остаётся. Сколько бы я ни говорил, что ждать придётся долго, он не уходит. Говорит, что ему больше некуда податься.
— Тогда пусть ждёт, — холодно сказал Чжо Дунлай. — Хотя вынужденное ожидание даётся нелегко. Обращайся с ним хорошо. Дай ему всё, чего он пожелает.
— Да.
Чжэн Чэн медленно отступил. Казалось, он ожидал новых вопросов от Чжо Дунлая.
Но у Чжо Дунлая больше не было вопросов. Он уже закрыл глаза и, казалось, уснул.
В свете лампы его лицо выглядело измученным — бледным, слабым и усталым.
И всё же Чжэн Чэн смотрел на него с благоговением, полным уважения и страха, исходивших из самой глубины сердца.
Всё потому, что Чжо Дунлай отличался от других. Иначе смотрел на происходящее и иначе на него реагировал.
Чжэн Чэн вышел и закрыл за собой дверь. Лишь когда его обдало холодным ветром, он понял, что штаны у него между ног промокли насквозь.
Часть 2
Чжо Дунлай был не таким, как другие.
Там, где другие были бы убиты горем или пришли в ярость, он смеялся. Там, где другие изумлялись и волновались, он оставался необычайно безучастным, а порой и вовсе никак не реагировал.
Он знал, что Гао Цзяньфэй прибыл, и ждал его с пылом влюблённого юноши, ожидающего возлюбленную.
Он знал, что слёзы на мече Гао Цзяньфэя способны мгновенно превратиться в пятна крови — крови его врагов.
И всё же это, казалось, не вызвало у него никакой реакции.
Ящик со стола исчез, и его хозяин, лишь недавно поселившийся в маленьком дворике, скорее всего, тоже исчез.
Чжо Цин твёрдо решил отомстить.
Если он хотел найти для Чжо Дунлая самого грозного врага, то Сяо Лэйсюэ, несомненно, был идеальным выбором.
«Благоухание благородного мужа» не относилось к снадобьям, которые после одного применения действуют вечно. Если не давать его постоянно, силы Сяо Лэйсюэ полностью восстановятся через два-три дня.
И тогда, возможно, пробьёт смертный час Чжо Дунлая.
Кроме того, Чжо Цин мог сделать ещё многое — многое, о чём Чжо Дунлай горько пожалел бы.
Его счета, богатства, связи и тайны — всё это Чжо Цин мог использовать, чтобы предать его, как мог и каждый неверный подчинённый.
— Какую могилу вырыл для него Чжо Цин, чувствуя приближение смерти?
Случись такое с кем-нибудь другим, Чжо Дунлай пустил бы в ход все свои силы и средства, чтобы разобраться в происходящем.
Но сейчас он ничего не предпринял.
Чжо Дунлай уснул. По-настоящему уснул.
Сначала он вошёл в спальню и закрыл окно. В тайнике у изголовья кровати была спрятана кнопка, и он нажал её.
Затем из потайного шкафчика в другом укромном месте он достал крохотную шкатулку, усыпанную драгоценными камнями. Из неё он вынул светло-зелёную пилюлю и проглотил. Это лекарство помогало ему спокойно уснуть при любых обстоятельствах.
Он был совершенно измотан.
Славная победа обычно до крайности изматывает человека.
А в подобных обстоятельствах вернуть ясность ума мог только сон.
Жизнь и смерть, победа и поражение обычно решались за одно краткое мгновение. Когда приходила пора принимать такие решения, разум должен был оставаться совершенно ясным.
Поэтому ему требовался сон. Для него сейчас не было ничего важнее.
И никто не умел оценить важность и весомость дела лучше Чжо Дунлая.
Засыпая, он думал лишь об одном человеке.
Не о Чжо Цине, принявшем страшную смерть от его клинка, и не о Сяо Лэйсюэ, который в любую минуту мог явиться за его жизнью.
Он думал о своём брате, вся жизнь которого была смертью. О брате, с которым десять месяцев провёл в материнской утробе, соперничая за питание и кровь.
Он никогда не видел брата. Тот оставался в его сердце лишь смутной, туманной тенью.
Но в то призрачное, зыбкое мгновение перед сном расплывчатая тень вдруг превратилась в человека, которого он видел совершенно ясно.
И человек этот был похож на Сыма Чаоцюня.
Часть 3
Где-то вдали барабан возвестил ночную стражу. Третья стража уже миновала.
Каким глухим был бой барабана — унылым и бесчувственным. Когда наступила третья стража, во второй уже не остаться.
Сыма Чаоцюнь отчётливо помнил, что совсем недавно слышал барабан и тогда шла вторая стража.
Он слышал совершенно ясно.
К тому времени он уже немного опьянел. Но хотя он выпил семь или восемь кувшинов, то был лишь навеселе. Разум его оставался предельно ясным.
Он отчётливо помнил, как сидел и пил в крохотной винной лавке. Кроме него, за большим столом расположилась компания посетителей. Всё это были юнцы лет восемнадцати-девятнадцати, обнимавшие четырёх или пятерых женщин по меньшей мере вдвое старше себя. Они без умолку хвастались.
Они превозносили Сыма Чаоцюня, называя его величайшим героем в мире, каких мало под небесами, и уверяли, будто дружат с ним.
Они хвастались с удовольствием, и слушатели внимали им с удовольствием.
Лишь один человек не испытывал удовольствия — Сыма Чаоцюнь.
Поэтому он пил, не щадя своей жизни.
Он ясно помнил, как посреди их радостной похвальбы внезапно вскочил и хлопнул ладонью по столу. «Что ещё за Сыма Чаоцюнь? Он, мать его, ничтожество! Даже человеком его не назовёшь. Медной монеты не стоит! Пука собачьего не стоит!»
Чем сильнее он бранился, тем веселее ему становилось. Но слушателям было не до веселья. Один из них внезапно опрокинул стол, и все десятеро бросились на него. Одному он рассёк нос надвое.
Всё это Сыма Чаоцюнь помнил отчётливо — лучше, чем юный школяр помнит «Тысячесловие».
Он помнил даже, как одна из женщин, так густо нарумяненная, что походила на дикого зверя, сняла с ноги деревянную колодку и ударила его по голове.
После этого он ничего не помнил.
Тогда он слышал, как возвестили вторую стражу, а теперь уже наступила третья.
Прежде он сидел и пил в крохотной винной лавке. Теперь лежал в тёмном переулке, где не было ни деревьев, ни ветра, ни луны. Голова казалась раз в восемь тяжелее обычного, а горло напоминало дымоход кухонной печи. Всё тело терзала боль, словно он был парой старых штанов, которые снова и снова тёрли о стиральную доску.
— Неужели красная лакированная колодка той толстухи и вправду проломила ему голову?
— Как он оказался в этом месте?
— Что произошло за последние несколько часов?
Сыма Чаоцюнь не мог вспомнить.
Последние несколько часов были пустотой, словно вырванная из книги страница.
Часть 4
Сыма Чаоцюнь хотел с трудом подняться на ноги, когда заметил, что в тёмном переулке стоит ещё один человек и странно на него смотрит.
«Неужели ты и вправду несравненный Сыма Чаоцюнь? Как ты дошёл до такого?»
Сыма Чаоцюнь решил не обращать на него внимания, притвориться, будто даже не заметил. Но незнакомец словно твёрдо вознамерился попасться ему на глаза. Он подошёл и поднял Сыму, взяв под руку.
Ещё мгновение назад он не мог встать, сколько бы сил ни прилагал. Теперь же поднялся без труда и выпрямился.
Человек, похоже, не собирался его отпускать. В его глазах были сострадание и печаль. «Хозяин, ты пьян. Позволь мне поддержать тебя. Я А Гэнь, хозяин. Неужели ты меня не помнишь?»
«А Гэнь». Имя казалось знакомым.
«Хозяином» его называли только те, кто сопровождал его в первые годы.
Сыма вдруг хлопнул человека по плечу, крепко схватил его за руку и рассмеялся.
«Вот ты где, дружище! Где ты прятался все эти годы? Женился? Развёлся?»
А Гэнь тоже рассмеялся, и казалось, из его глаз вот-вот хлынут горячие слёзы.
«Не думал я, хозяин, что ты вспомнишь меня, старого азартного игрока. А ты всё-таки помнишь такого никчёмного человека».
«Если ты азартный игрок, значит, мы с тобой одинаково никчёмны». Он потянул А Гэня за собой. «Пойдём, найдём место и выпьем».
«Хозяин, тебе больше нельзя пить. Если бы ты только что не допил последние полкувшина вина, разве смогли бы эти ублюдки тронуть хоть волос на твоей голове?» Его голос был полон скорби. «Хозяин, если бы ты не выпил столько, что ослабел всем телом, разве смогли бы эти ублюдки так тебя избить? Разве могла бы эта толстая сука проломить тебе голову своей колодкой? Обычно эти щенки обмочились бы от страха, лишь услышав твоё имя».
«Значит, меня и вправду только что избили?»
Сыма сильно сомневался, но, ощупав голову и рёбра, был вынужден поверить.
«Похоже, меня действительно избили». Он вдруг от души расхохотался. «Хорошо. Хорошая трёпка радует сердце. Никогда бы не подумал, что быть избитым — такое счастье. Я уже много лет не был так счастлив».
«Но хозяин не позволил им взять верх. Ты тоже хорошенько отделал этих ублюдков и заставил их разбежаться, словно бродячих собак».
«Это плохо». Сыма вздохнул. «Они не заслужили того, чтобы я их бил».
«Почему?»
«Знаешь, почему они меня избили? — спросил Сыма. — Потому что я обрушился с бранью на великого героя их сердец, Сыма Чаоцюня, и заявил, что он не стоит и медной монеты». Он снова рассмеялся. «Сыма Чаоцюня избили за то, что он бранил самого себя. Узнай об этом герои Поднебесной, эти ублюдки хохотали бы, пока у них не выпали бы все зубы».
А Гэнь не засмеялся. Он лишь пробормотал: «Будь здесь господин Чжо, хозяин не напился бы». Внезапно понизив голос, он произнёс словно самому себе: «Господин Чжо, почему на этот раз ты не мог остаться с хозяином?»
«С чего бы ему оставаться со мной?» Сыма смеялся без конца. «Он — это он, а я — это я. Он великий герой, а я всего лишь трус. Уже то, что он не отрубил мне голову и не сделал из неё ночной горшок, — великая честь».
А Гэнь потрясённо смотрел на него. Прошло немало времени, прежде чем он запинаясь спросил: «Неужели господин Чжо взбунтовался?»
«Взбунтовался? Против чего?» Сыма всё ещё смеялся. «Великое Охранное агентство всегда принадлежало ему. А я-то, чёрт возьми, кто такой?»
А Гэнь посмотрел на него, и из глаз его наконец полились слёзы. Он вдруг опустился на колени и трижды ударился лбом о землю. «А Гэнь заслуживает смерти. А Гэнь подвёл хозяина».
«Ты меня не подвёл. Под небесами есть лишь один человек, который меня подвёл, — я сам».
«Но хозяин кое-чего не знает. Я скорее позволю забить себя до смерти, чем оставлю это несказанным».
«Говори!»
«Все эти годы меня не было рядом с хозяином, потому что господин Чжо послал меня в Лоян тайно внедриться в Клан Львов. И я не мог тебе рассказать. Господин Чжо знает, что хозяин всегда был человеком открытым и честным. Он не хотел, чтобы хозяин знал о происходящем».
«А я и не хотел знать». Сыма Чаоцюнь тяжело вздохнул. «Этот ублюдок Чжу Мэн наверняка даже не представляет, скольких его подчинённых подослал Чжо Дунлай. Он почти такой же, как я, — стопроцентный ублюдок».
А Гэнь долго смотрел на него, и в его глазах мерцал странный свет. «Хозяин хочет встретиться с этим ублюдком?»
Глаза Сымы тоже заблестели. «О каком ублюдке ты говоришь?» — громко спросил он. «О похожем на меня ублюдке Чжу Мэне?»
«Да».
«Ты знаешь, где он? Откуда тебе это известно?» Он пристально посмотрел на А Гэня. «Неужели ты один из восьмидесяти шести человек, которые прибыли вместе с ним сюда на смерть?»
А Гэнь снова опустился на колени. «А Гэнь заслуживает смерти. Я подвёл хозяина. Но Чжу Мэн подобен хозяину: он отважный, прямодушный герой и чтит справедливость. В такое время я не могу его предать. Поэтому я прибыл вместе с ним в Чанъань, готовый разделить его смерть».
Он снова поклонился до земли; по его лицу струилась кровь. «А Гэнь заслуживает смерти. Пусть я предал Великое Охранное агентство, но в душе никогда не питал злобы к хозяину. А если это не так, после смерти мне стать скотиной».
Услышав его слова, Сыма словно остолбенел. И всё же внезапно рассмеялся. «Хорошо. Очень хорошо, Чжу Мэн. Ты заставил людей, которых Чжо Дунлай послал следить за тобой, последовать за тобой в огонь и воду. Ты поистине настоящий мужчина». Громко рассмеявшись, он сказал: «Башмаки и А Гэнь тоже настоящие мужчины. В сравнении с вами Сыма Чаоцюнь не стоит даже собачьего пука».
Его смех был хриплым и скорбным, но он не проронил ни слезинки.
Ни единой слезы.
Часть 5
Чжу Мэн тоже не проливал слёз.
Когда он видел, как Башмаки погиб в бою, когда держал его в объятиях, он не пролил ни слезинки.
Он проливал кровь.
Хотя она текла из его глаз, это была именно кровь.
Де У по-прежнему непрестанно истекала кровью. Никто в мире не мог остановить её.
Потому что из её ран вытекала уже не кровь, а душа танцовщицы.
А душа танцовщицы уже превратилась в бабочку.
— Кто когда-либо видел, как бабочка проливает кровь? Кто знал, какого цвета кровь бабочки?
Пролитая кровь. Почему люди непременно должны проливать кровь и отчего никогда не понимают, насколько она отвратительна? Бабочка понимает.
Потому что её жизнь прекрасна и быстротечна, и она не позволяет людям увидеть свою неприглядную сторону.
«Помоги мне укрыться одеялом. Закрой мои ноги. Не позволяй никому увидеть мои ноги».
Вот что Де У повторила четыре раза, прежде чем потерять сознание.
На самом деле у неё не было ног.
Именно потому, что у неё не было ног, она никому не позволяла на себя смотреть. Если у кого-нибудь хватило бы духу назвать это своего рода насмешкой судьбы, то лишь из-за изначальной слабости человеческой натуры, а сердце такого человека наверняка было обращено нечистой силой в железо и камень. Толстое тяжёлое одеяло укрывало тело Де У, словно плотные тёмные тучи, застилающие солнце перед ливнем.
Лицо Де У было совершенно лишено блеска и красок, как огонёк в маленькой плошке с маслом на деревянном столе в этой тесной комнате — огонёк, которому вскоре предстояло погаснуть.
Чжу Мэн сидел в свете лампы и неотрывно смотрел на неё. Он не двигался и не говорил. Не выпил ни капли и не проронил ни слезинки.
В маленькой комнате было темно, сыро и холодно.
Из его подчинённых осталось тринадцать человек, и они, казалось, так же следили за ним, как он — за Де У. В их сердцах царили те же скорбь и отчаяние, что и в его сердце. И всё же они были живы.
— Почему А Гэнь, которого послали разузнать новости и купить еды, до сих пор не вернулся? И тут он вернулся. Вместе с ним был Сыма Чаоцюнь.
Они увидели, что он привёл с собой высокого незнакомца. Волосы того были собраны в растрёпанный пучок, одежда изорвана, тело покрыто ранами, а руки пусты.
Но, как бы то ни было, сейчас А Гэню не следовало приводить сюда незнакомца.
Пусть этот опустившийся незнакомец и походил всего лишь на загнанного зверя, которому некуда бежать, зверь оставался зверем — опасным и способным ранить человека.
Хотя оружия при нём не было, от него исходила грозная мощь, казавшаяся острее любого клинка.
Каждый в комнате сжимал в руке широкий меч, с которым поклялся не расставаться до самой смерти.
Каждый меч вот-вот готов был покинуть ножны.
Лишь Чжу Мэн неподвижно сидел на месте. И вдруг он отдал приказ, который его подчинённым было трудно понять.
«Зажгите лампы и свечи. Разведите огонь». Приказ был прямым и простым, но весьма странным. «Зажгите всё, что может гореть».
Никто не понял, что имел в виду Чжу Мэн, но Сыма Чаоцюнь понял.
Он никогда прежде не видел Чжу Мэна.
Но стоило ему войти в эту убогую, тёмную и сырую комнатушку и увидеть сидевшего у кровати Чжу Мэна, похожего на источенный ветрами камень, как он сразу понял: перед ним тот, кого он больше всего хотел увидеть.
Поначалу маленькую комнату освещала лишь одна тусклая лампа.
Сияющий свет должен приносить радость, но в столь трагических обстоятельствах яркий свет был бесполезен.
И всё же Чжу Мэн хриплым, низким голосом приказал: «Зажгите все свечи, лампы и факелы. Позвольте мне как следует рассмотреть нашего почётного гостя».
Свет вспыхнул ярче. Когда Чжу Мэн говорил, его приказы обычно исполняли.
Одной лампы, семи свечей и пяти факелов хватило, чтобы в маленькой комнате стало светло как днём и осветилось лицо каждого из присутствующих. Теперь ясно проступили все шрамы и морщины.
Скорбь и горе, ненависть и ярость — всё это рождает морщины, более глубокие, чем раны от острых мечей.
Чжу Мэн медленно поднялся, обернулся и наконец оказался лицом к лицу с Сыма Чаоцюнем.
Они молча смотрели друг на друга, оценивая один другого. Казалось, под небесами остался лишь треск колеблющегося пламени.
Казалось, под небесами остались лишь эти двое.
Двое мужчин, чьи тела покрывали шрамы, а сердца переполняла печаль. Двое оказавшихся в безвыходном положении мужчин, потерпевших полное и сокрушительное поражение. Существовали лишь они.
Пока они стояли друг напротив друга, казалось, что больше никого не существует.
«Ты Сыма Чаоцюнь?»
«Я похож на него?»
«Не похож. Непобедимый Сыма Чаоцюнь никак не должен выглядеть подобным образом. Но я знаю, что ты Сыма Чаоцюнь. Ты — это точно он».
«Почему?»
«Потому что никто под небесами, кроме Сыма Чаоцюня, не может выглядеть так. И всё же ты похож на человека, только что увидевшего восемьсот восемьдесят восемь мстительных призраков».
Сыма согласился. «Не многим, кроме меня, доводилось увидеть восемьсот восемьдесят восемь мстительных призраков. Но есть ещё один человек».
«Кроме тебя? — спросил Чжу Мэн. — Некто по фамилии Чжу? Чжу Мэн?»
«Похоже на то».
Чжу Мэн громко расхохотался.
Он действительно смеялся — так, как обычно смеялся, услышав нечто подобное; его хохот мог услышать любой в радиусе десяти ли.
Он смеялся, но на его лице не было и следа веселья. А стоявшие вокруг люди словно вовсе не слышали его смеха.
Потому что настоящего смеха в нём и впрямь не было.
Ни смеха, ни плача. Остальные не могли ни смеяться, ни плакать.
И всё же их глаза наполнились горячими слезами.
Они не были ни Чжу Мэном, ни Сыма Чаоцюнем, а потому могли плакать.
Они могли проливать кровь и могли проливать слёзы.
Но остались у них лишь кровавые слёзы.
Чжу Мэн смотрел на этих славных людей, готовых скорее умереть, чем покинуть его, и казалось, из его налитых кровью глаз вот-вот хлынет кровь.
«На этот раз мы проиграли. Проиграли полностью, — голос его охрип. — Но мы не покоримся поражению и не покоримся смерти».
«Я знаю, — печально сказал Сыма Чаоцюнь. — Я знаю обо всём, что произошло».
«Но когда мы прибыли, тебя не было в Чанъани».
«Верно. Меня здесь не было, — Сыма Чаоцюнь вздохнул. — Я не ожидал, что вы прибудете так скоро».
«Значит, ты в одиночку отправился в Лоян?»
«Я хотел один встретиться с тобой и уладить всё, что было между нами. Уладить один на один».
«Ты действительно этого хотел?»
«Да, действительно».
Чжу Мэн вдруг испустил долгий вздох. «Я в тебе не ошибся. Я знал: будь ты в Чанъани, ты хотя бы дал бы нам возможность честно сразиться насмерть, — в его голосе звучали скорбь и негодование. — Мы пришли сюда умереть, но не можем смириться с гибелью от столь подлого и коварного заговора».
«Я понимаю».
«Я тебя не виню. Будь ты в Чанъани, такой низости и бесстыдства не случилось бы».
«Ты ошибаешься, — торжественно произнёс Сыма Чаоцюнь. — Был я здесь или нет, ответственность лежит на мне».
«Почему?»
«Потому что в то время я был верховным главой Великого охранного бюро и нёс всю полноту ответственности. У несправедливости есть источник, у долга — должник. Этот долг должен выплатить я».
«Ты пришёл сегодня, чтобы выплатить долг?»
«Да».
«Сможешь ли ты выплатить его сполна? — сурово спросил Чжу Мэн. — Да и как ты это сделаешь?»
«Даже если я не смогу выплатить его сполна, я должен попытаться, — сказал Сыма Чаоцюнь. — Как ты хочешь, чтобы я расплатился? Я расплачусь так, как пожелаешь ты, иначе незачем было приходить».
Чжу Мэн пристально смотрел на него, а он — на Чжу Мэна. Странным было то, что в их глазах не было ни ненависти, ни вражды. Вместо них там читались уважение и почтение.
«Ты сказал, что был верховным главой Великого охранного бюро в то время, — вдруг произнёс Чжу Мэн. — А теперь?»
«Теперь неважно, какое положение я занимаю. Я по-прежнему несу всю ответственность».
«Почему?»
«Потому что ты по-прежнему Чжу Мэн, а я по-прежнему Сыма Чаоцюнь».
Остальные увидели, что в глазах этого полностью побеждённого человека сияет неприкосновенное достоинство. «Сегодня я должен выплатить долг, потому что ты — Чжу Мэн, а я — Сыма Чаоцюнь. Какие бы обстоятельства ни сложились, этого не изменить. Даже если мне отрубят голову и прольют мою кровь, даже если моя семья будет уничтожена, а мои люди погибнут. Этого не изменить».
— Всё и впрямь было именно так.
— Можно отрубить голову и пролить кровь, но дух никогда не покорится и не может быть уничтожен.
Таков был дух личной преданности людей Цзянху, мужество и благородство Цзянху.
Чжу Мэн пристально смотрел на Сыма Чаоцюня, и его глаза тоже были полны неприкосновенного достоинства.
«Ты мой смертельный враг. Ненависть между нами глубока; кто знает, сколько людей погибло из-за неё? Как сможем мы жить бок о бок с мстительными призраками тех, кого обрекли на смерть?»
«Я понимаю».
«Я, Чжу Мэн, всю жизнь скитался по Цзянху. Одним взмахом меча я убиваю и упиваюсь местью. Я никогда и никого не принимал всерьёз. Никого, кроме тебя, Сыма Чаоцюнь, — от волнения его голос задрожал. — Сегодня прошу принять мой поклон».
И человек, не склонявшийся ни перед кем, действительно поклонился. Он внезапно опустился на землю и простёрся перед Сыма Чаоцюнем.
Сыма Чаоцюнь тоже опустился на землю и поклонился Чжу Мэну.
«Я воздаю почести тебе — истинному герою, настоящему мужчине, — хрипло сказал Чжу Мэн. — Но после этого нас с тобой должна разлучить смерть». Чётко произнося каждое слово, он продолжил: «Потому что я всё равно должен тебя убить. Иного выбора у меня нет».
Сыма Чаоцюнь торжественно ответил: «Да. Такова жизнь людей Цзянху. Иного выбора у нас нет».
«Хорошо, что ты понимаешь, — голос Чжу Мэна стал ещё более хриплым. — Хорошо, что понимаешь».
Он поднялся и вновь окинул взглядом своих подчинённых.
«Это Сыма Чаоцюнь, человек, уничтоживший Клан Львов, — Чжу Мэн говорил низким голосом, очень медленно. — Из-за его стремления добиться невиданного господства кто знает, сколько наших братьев трагически погибло на улицах, так и оставшись без достойного погребения? Кто знает, сколько наших сестёр овдовело и было вынуждено торговать собой, лишь бы поесть?»
Все молча слушали. Их полные слёз глаза прорезали кровавые прожилки, на лбах вздулись вены.
«Каждый из нас поклялся в сердце не возвращаться домой без его головы. Даже если мы все умрём, то станем злыми духами, которые будут преследовать его душу».
Он указал на Сыма Чаоцюня. «Теперь он здесь. Вы ясно слышали всё, что он сказал. Он пришёл выплатить свой долг. Долг крови должен быть оплачен кровью».
Его подобный клинку взгляд скользнул по подчинённым. «Он один, как и мы, всеми покинутый и отрезанный от мира, без родных и близких. Но мы есть друг у друга, братья, и мы должны отомстить. Сейчас лучший случай. В одиночку он не сможет противостоять нам всем, — его голос зазвучал громче. — У каждого из вас в руке клинок. Обнажите их и прямо здесь отрубите ему голову».
Никто не обнажил клинка.
Они стояли и молча слушали, не желая даже смотреть на Сыма Чаоцюня.
«Почему вы ничего не делаете? — закричал Чжу Мэн. — Ваши руки ослабели? Вы разучились убивать?»
А Гэнь вдруг шагнул вперёд, а затем простёрся перед Сыма Чаоцюнем и Чжу Мэном.
«Глава, я знаю, что ты пришёл сюда со мной, приготовившись умереть, — сказал он. — Ты прожил достойную жизнь и можешь умереть без сожалений. Когда ты погибнешь, я улажу все твои дела, а потом присоединюсь к тебе».
Сыма Чаоцюнь громко расхохотался. «Хорошо. Ты славный брат, — смеясь, произнёс он. — Верно сказано. Достойная жизнь. Смерть без сожалений».
Вдруг раздался звон: из чьей-то руки на пол упал клинок.
Чжу Мэн посмотрел на этого человека и сурово спросил: «Мань Ню, ты всегда был достойным человеком и никогда не боялся убивать. Почему же теперь не можешь удержать клинок?»
Мань Ню опустил голову; его лицо было залито кровавыми слезами.
«Глава клана, ты знаешь, что я мечтал отрубить ему голову. Но теперь...»
«Но теперь что? — голос Чжу Мэна стал ещё пронзительнее. — Только не говори, что теперь не хочешь его убивать?»
«Хочу, но если ты прикажешь мне убить его таким способом, я не смогу этого сделать».
«Почему?»
«Не знаю почему». Мань Ню опустился на колени и ударил себя по лицу плашмя мечом. «Я заслуживаю смерти. Я трус, достойный смерти. В душе я знаю ответ, но не смогу произнести его, даже если глава Клана прикажет».
«Ты трус и потому не можешь сказать, но я могу, — произнёс Чжу Мэн. — Ты не можешь этого сделать, потому что внезапно понял: человек, которого мы так давно хотели убить, — настоящий мужчина. Ему хватило храбрости прийти к нам одному, поэтому и мы должны обойтись с ним как с настоящим мужчиной. Если мы убьём его так, пусть даже ради мести, то больше не посмеем показаться на глаза другим героям Поднебесной». Он спросил Мань Ню: «Именно это у тебя на сердце?»
Мань Ню ударился лбом о землю; его лицо заливали кровавые слёзы.
Подобный клинку взгляд Чжу Мэна скользнул по его людям. «А вы?» — спросил он тех, кто прошёл с ним через бесчисленные битвы, вместе с ним не раз чудом избегал смерти и у кого не осталось ничего, кроме собственной жизни. «Что у вас на сердце?»
Никто не ответил.
Но руки, сжимавшие клинки, были изранены.
Хотя они уже потеряли всё, они не утратили своей честности, верности и отваги.
Чжу Мэн оглядел их одного за другим, и его усталые, бесстрастные глаза вновь загорелись. Он поднял голову и сказал: «Хорошо. Вот настоящие братья. Вот истинные братья Чжу Мэна. Обретя таких братьев, я могу умереть без малейшей горечи». Он повернулся к Сыма Чаоцюнь. «Видишь? Видишь, какие братья у Чжу Мэна? Разве среди них есть хоть один трус?»
Глаза Сыма Чаоцюнь покраснели — уже давно покраснели.
Но он не пролил ни слезинки.
Он стоял прямой, словно копьё. Спустя долгое время он отчётливо, слово за словом, произнёс: «Чжу Мэн, мне с тобой не сравниться. Я недостоин даже задницу тебе подтирать. Потому что, — сказал он, — у меня нет таких братьев».
Это произнёс не кто-нибудь другой, а Сыма Чаоцюнь.
Несравненный герой Сыма Чаоцюнь.
В глазах Чжу Мэна не было и следа самодовольства — лишь печаль, словно он спрашивал себя: почему мы враги, а не друзья?
Однако вслух он этого не сказал. Вместо этого он произнёс: «Как бы то ни было, раз ты обошёлся с нами достойно, мы тоже не обойдёмся с тобой дурно. Но одного изменить нельзя». Его кулаки сжались. «Я по-прежнему Чжу Мэн, а ты по-прежнему Сыма Чаоцюнь. Поэтому я всё равно должен тебя убить».
Это была разновидность чести, подобная вечной, неизменной любви. Моря могут высохнуть, камни — истлеть, но такая честь будет существовать вечно.
Благодаря такой чести люди Цзянху, не имеющие ничего — ни корней, ни прошлого, — всё же могут вечно жить в сердцах тех, кто ценит отвагу и честность.
«Как ты только что сказал, — продолжил Чжу Мэн, — это дело касается лишь нас двоих. Мы должны сами его разрешить. Время пришло?»
«Да».
Чжу Мэн долго смотрел на него, а затем внезапно сказал: «Дайте великому герою Сыма клинок».
Мань Ню немедленно схватил свой меч и обеими руками поднёс его. Это был широкий стальной меч, выкованный сотней ударов молота; на его лезвии уже появилось несколько зазубрин.
«Клинок не слишком хорош, — сказал Чжу Мэн, — но в руках Сыма Чаоцюнь любой клинок способен убить».
«Да». Сыма Чаоцюнь легонько провёл пальцами по изъянам клинка. «Этот клинок создан для убийства».
«Поэтому ты должен кое-что мне пообещать».
«Что пообещать?»
«Если у тебя появится возможность убить меня, ни при каких обстоятельствах не проявляй милосердия». Голос Чжу Мэна вновь наполнился печалью. «Иначе, если после этого я убью тебя, то могу сожалеть до конца своих дней. Неужели ты хочешь, чтобы я всю оставшуюся жизнь носил в сердце сожаление?»
Ответ Сыма Чаоцюнь был исполнен понимания. «Если я смогу убить тебя одним ударом, второго ты уже не увидишь».
«Хорошо, — сказал Чжу Мэн. — Превосходно».
Клинок Чжу Мэна сверкнул, покидая ножны.
Все остальные в комнате отступили. Они были братьями Чжу Мэна, делившими с ним радость и горе.
Но все они отступили.
С древних времён никому не удавалось избежать смерти. Что необыкновенного было в смерти?
Но достоинство и верность настоящих мужчин нельзя было запятнать.
Держа меч горизонтально, Чжу Мэн произнёс: «Если я погибну от твоего клинка, мои братья не станут тебя преследовать. Чжу Мэн может без сожалений погибнуть от клинка Сыма Чаоцюнь».
И всё же он не удержался, повернул голову и бросил взгляд на Де У. Возможно, он видел её в последний раз.
— Я готов погибнуть от твоего клинка. Надеюсь лишь, что ты сможешь вместо меня позаботиться о ней.
Он не произнёс этих слов. Вместо этого он сказал: «Если ты погибнешь от моего клинка, я непременно позабочусь о твоей жене и детях».
«О моей жене и детях?» Сыма Чаоцюнь печально улыбнулся. «Боюсь, моя жена и дети ждут, когда я погибну от твоего клинка, чтобы я смог позаботиться о них».
Сердце Чжу Мэна упало.
В этот миг он понял, что горе и боль Сыма, возможно, были гораздо тяжелее и глубже его собственных.
Но он уже обнажил клинок. Путь клинка был предрешён.
Путь его сердца был предрешён.
Жизнь и смерть решатся в одно краткое мгновение. Увы, ничто в мире уже не могло предотвратить эту смертельную схватку.
И всё же именно в этот миг, в это краткое мгновение —
«Чжу Мэн».
Внезапно он услышал чей-то зов. Казалось, голос доносился издалека, из немыслимой дали.
Но звавшая его была рядом — женщина, которая в любой миг могла попросить его умереть ради неё, и он бы умер.
Та, которую невозможно забыть даже во сне.
Ушедшие ушли, но чувства остались.
Танцуя для господина, обернуться бабочкой.
Чжу Мэн не обернулся.
В руке у него был клинок. Его смертельный враг стоял прямо перед остриём. Все его братья смотрели на него. Он не мог обернуться. Долг не позволял ему.
«Чжу Мэн, — вновь позвал голос. — Чжу Мэн».
Такой далёкий зов — и всё же такой близкий.
Такой близкий зов — и всё же такой далёкий, словно родной дом в сновидениях странника.
Странник мог обрести родной дом лишь посреди глубокой, бездонной боли.
Чжу Мэн обернулся.
Вновь раздался звон. Чжу Мэн обернулся — и в этот миг его клинок упал. Де У смотрела на него.
Она смотрела лишь на него, а он — на неё.
В это краткое мгновение больше никого не существовало. Не существовало ничего иного.
Вся обида, ненависть, ярость и печаль обернулись бабочкой.
И бабочка улетала прочь.
Часть 6
Бабочка улетела, а затем вернулась. Она прилетала? Улетала? Человек ли это был? Или бабочка?
«Я здесь, я здесь. Я всегда здесь».
Он был здесь.
Клинок исчез, Клан Львов исчез, исчез и буйный, нестерпимо надменный герой.
Но он всё ещё был здесь.
Пока она была здесь, здесь был и он.
«Чжу Мэн, я совершила ошибку. И ты тоже совершил ошибку».
«Да, я совершил ошибку».
«Чжу Мэн, почему я так и не смогла понять твоих чувств ко мне? — сказала Де У. — Почему ты никогда не давал мне узнать? Почему никогда не давал мне понять, как сильно любишь меня? Почему я никогда не давала тебе понять, как сильно мне нужен тот, кто любил бы меня?»
Ответа не последовало. Некоторые вещи не требуют ответа, потому что ответа на них нет.
«Чжу Мэн, я умираю, — сказала Де У, — но тебе незачем умирать. Я могу умереть. Ты — нет».
Её голос был подобен тонким нитям тумана.
«Я больше никогда не смогу для тебя танцевать, но могу спеть, — сказала она. — Я буду петь, а ты слушай. Я должна петь, а ты должен слушать».
«Хорошо, пой. Я буду слушать».
Ничего.
Ни людей, ни обиды, ни вражды. Ничего, кроме звуков её пения.
И она запела.
«Прекрасные волосы расчёсаны и собраны в пучок, лицо едва тронуто румянами;
Тёмно-синий дым и пурпурный туман скрывают изящество, серёжки ивы и тонкие нити плывут, не ведая пути;
Никогда не встречаться лучше, чем увидеться вновь; совсем не знать чувств лучше, чем испытывать их;
Когда песня умолкнет и хмель рассеется, луна озарит тихий, пустой двор».
Тонкие нити неустанно уплывали всё дальше и дальше.
Она пела, а затем закончила песню.
Она умолкла.
Всё под небесами замерло. По крайней мере, в это краткое мгновение замерло всё.
Не было даже слёз.
Только кровь.
Чжу Мэн остолбенело стоял и смотрел на неё. А затем внезапно выплюнул полный рот алой крови.
[1] Третья стража наступает около полуночи.
[2] Это классический текст, который изучают школьники.
[3] Это означает, что прошло около трёх часов, поскольку каждая стража длилась три часа.