Глава 17. Холодная аура меча
Часть 1
Двадцать шестой день второго месяца.
Чанъань.
Гао Цзяньфэй ждал.
Чжэн Чэн сказал ему: «Господин Чжо сейчас не может вас принять, но сказал, что вы можете подождать здесь».
Малыш Гао мягко и безмятежно улыбнулся. «Я могу подождать. Уверяю вас, вы ещё не встречали человека, который умел бы ждать так, как я».
«Вот как?»
«Я терпеливее кого бы то ни было — пожалуй, даже терпеливее восьмидесятилетнего старика. Когда-то я жил в глухих горах и однажды ждал, когда распустится камелия. Угадаете, сколько я прождал?»
«Сколько?»
«Не меньше трёх дней».
«А потом сорвали цветок и прикололи к одежде?»
«Нет, — ответил Малыш Гао. — Как только он распустился, я просто ушёл».
«Вы ждали три дня лишь ради нескольких мгновений, за которые распускается цветок?» Чжэн Чэн и сам был терпеливым человеком, поэтому понял скрытый смысл слов Малыша Гао. «Чего бы вы ни ждали, у вас всегда есть причина. Пусть вы и не сорвали цветок, своей цели вы всё же достигли. И состояла она не просто в том, чтобы увидеть, как распускается камелия».
«Какая же ещё цель могла у меня быть?»
«Цветок — тоже живое существо, и мгновение, когда он распустился, было рождением новой жизни. Появление жизни на свет исполнено глубокого смысла и чуда. Ничто в мире не может с этим сравниться».
Он пристально посмотрел на Малыша Гао. «Думаю, эти три дня вы потратили не напрасно. Закончив наблюдение, вы наверняка значительно усовершенствовали искусство владения мечом».
Малыш Гао удивлённо посмотрел на него. Этот невзрачный молодой человек с квадратной челюстью оказался гораздо умнее, чем выглядел.
«Когда ждёшь человека, иметь цель ещё важнее. Вряд ли вы намерены дождаться господина Чжо и тут же уйти». Чжэн Чэн невозмутимо спросил: «Какова ваша цель на этот раз?» И, не дав Малышу Гао ответить, добавил: «Отвечать не нужно. Я не хочу знать».
«Вы сами спросили. Почему же не хотите услышать ответ? Почему не хотите знать?»
«Потому что чем меньше знаешь, тем лучше».
«Если вы не хотели знать, зачем тогда спросили?»
«Я лишь хотел вас предупредить: если об этом подумал я, значит, об этом думает и господин Чжо. И когда он задаст вам этот вопрос, лучше приготовьте хороший ответ — причину, которая его удовлетворит. В противном случае вам лучше его не ждать». Он говорил очень серьёзно и искренне. «Немногие из тех, кто вызвал недовольство господина Чжо, остались в живых».
Договорив, он направился к выходу. Он не хотел видеть, как Малыш Гао отреагирует на его слова.
Но, дойдя до двери, он оглянулся. «Я забыл сказать вам ещё кое-что».
«Что именно?»
«Господин Чжо велел дать вам всё, чего бы вы ни пожелали».
«Он и вправду так сказал?»
«Да».
Малыш Гао рассмеялся. В его смехе звучала безмерная радость. «Замечательно. Просто замечательно».
Часть 2
Когда Чжо Дунлай позвал Чжэн Чэна, уже близился полдень.
Чжэн Чэн не заметил в нём никаких перемен. Казалось, все трагические и ужасные события вчерашнего дня не имели к нему никакого отношения. Как Чжо Цин отомстил? Он ни словом об этом не обмолвился и ни о чём не спросил.
Он лишь спросил Чжэн Чэна: «Гао Цзяньфэй всё ещё ждёт?»
«Да. Всё ещё ждёт, — ответил Чжэн Чэн. — Но полностью исполнить его просьбу оказалось невозможно».
«Чего он попросил?»
«Он потребовал, чтобы за два часа я накрыл двадцать столов лучшими яствами и напитками, причём всё должны были приготовить повара из ресторана „Чанъань“ и ресторана „Сияющая Озёрная Весна“. Кроме того, за два часа я должен был найти всех лучших продажных девушек Чанъаня, чтобы они пили вместе с ним».
«Сколько ты привёл?»
«Я нашёл семьдесят две. По меньшей мере половина уже лежала в постели с мужчинами, и их пришлось оттуда вытаскивать».
Чжо Дунлай рассмеялся. «В такой час девушка, которая не лежит в постели с мужчиной, наверняка не занимается этим ремеслом. Ты хорошо справился. Должно быть, утро здесь выдалось весьма оживлённым».
«Чрезвычайно оживлённым. К нему присоединились все братья из Бюро, способные пить. Он хотел, чтобы все праздновали вместе с ним».
«Праздновали? Что именно? — спросил Чжо Дунлай. — Что такого случилось сегодня, что он счёл достойным празднования?»
«Он не сказал. Но я всегда считал, что многие ведут себя так, когда думают, что скоро умрут».
Чжо Дунлай на мгновение задумался, и его зрачки внезапно сузились. Лишь спустя долгое время он произнёс: «К несчастью, я доподлинно знаю, что пока он никак не может умереть».
Часть 3
Вино было выпито, гости разошлись. Во дворе и зале остались сломанные шпильки и брошенные ожерелья, пояса и газовые чулки, разбитые табакерки и коробочки с румянами, а также другие не поддающиеся опознанию предметы. Казалось, всё это нарочно разложили так, чтобы хозяин понял: все напились до беспамятства.
А хозяин?
Если хозяин не пьян, разве гости смогут по-настоящему повеселиться?
Малыш Гао походил на мертвеца: он лежал лицом вниз на длинном столе. Но когда явился Чжо Дунлай, мертвец пробудился и протяжно вздохнул.
«Почему вы всегда появляетесь лишь после того, как все уйдут? Неужели вам так ненавистно видеть чужое веселье?»
Чжо Дунлай холодно посмотрел на него. «Безусловно, мне это не нравится. Нет ничего забавного в том, чтобы, проснувшись, увидеть пьяных людей».
Он пристально посмотрел на Малыша Гао. «К счастью, ты не пьян. Остальные пьяны, но не ты».
В глазах Малыша Гао не было ни малейшего следа хмеля.
«Я вижу, ты совершенно трезв, — сказал Чжо Дунлай. — Трезвее весеннего зайца».
Малыш Гао от души рассмеялся. «Вы не ошиблись. Нисколько не ошиблись». Продолжая смеяться, он сказал: «Ваши глаза острее глаз осенней лисы».
«Ты напоил других. Почему же сам не пьян?»
«Потому что знал: рано или поздно придёт лиса. Когда приближается лиса, зайцу необходимо сохранять трезвость».
«Если лиса уже пришла, трезвость зайцу не поможет».
«Вот как?»
«Если заяц знает, что приближается лиса, ему лучше всего бежать со всех ног». Чжо Дунлай рассмеялся. «Если, конечно, заяц не боится лисы!»
«Как заяц может не бояться лисы?»
«Потому что за спиной зайца находится копьё, нацеленное прямо в сердце лисы. Оно в любой миг может пронзить ей сердце».
«Копьё?» Малыш Гао моргнул. «Где же оно?»
Чжо Дунлай рассмеялся. «Разумеется, оно появляется из одинокого ящика. Одинокого ящика, некогда потерянного, а затем вновь найденного».
Малыш Гао рассмеялся. Он больше не моргал, а его взгляд наполнился искренним восхищением.
«Вы узнали? — спросил он Чжо Дунлая. — Как вам это удалось?»
«Как ты думаешь, что именно я узнал? Я лишь знаю, что есть на свете такие люди, которые, проиграв кому-то, непременно найдут способ воздать ему вдесятеро. Я знаю, что Сяо Лэйсюэ как раз из таких людей и что он уже нашёл тебя». Он рассмеялся. «Вот и всё, что мне известно».
Малыш Гао долго смотрел на него, а потом вздохнул. «Это далеко не всё — это очень многое. Неудивительно, что Сяо Лэйсюэ сказал мне: иметь дело с господином Чжо совсем не забавно. Зачастую ничего не нужно говорить, потому что он уже всё знает».
Улыбка Чжо Дунлая становилась всё более натянутой. «К несчастью, я не знаю, много ли мне известно на самом деле».
«Вы знаете, что меня послал сюда Сяо Лэйсюэ?» Малыш Гао сам ответил на свой вопрос. «Разумеется, знаете. И наверняка знаете, что он послал меня говорить отнюдь не о чём-то хорошем».
«Дурные дела бывают разными. О каком именно он послал тебя говорить?»
«Пожалуй, о самом худшем». Малыш Гао снова вздохнул. «Если бы я не был у него в долгу, то ни за что не согласился бы говорить с вами об этом».
«Неверно!» Чжо Дунлай снова улыбнулся. «В этом ты ошибаешься».
«В чём именно?»
«Иногда лучшее оборачивается худшим, а худшее — лучшим. Среди людей подобное случается часто, — продолжил он объяснять. — Если бы господин Сяо решил никого не посылать для разговора со мной, а вместо этого явился сам глубокой ночью, когда вокруг никого нет, прихватив свой ящик... Вот это было бы хуже всего».
«Значит, о чём бы он ни послал меня с вами говорить, вы не слишком огорчитесь?»
«Не огорчусь».
«Что ж, превосходно».
И всё же выражение лица Малыша Гао стало крайне серьёзным. Подражая манере Чжо Дунлая, он отчеканил слово за словом: «Он хочет, чтобы я занял место Сыма Чаоцюнь. Чтобы нёс знамя Великого охранного бюро и стал его верховным главой».
Любой ожидал бы, что, услышав это, Чжо Дунлай вскочит на ноги.
Но тот даже не моргнул. Он лишь хладнокровно спросил Малыша Гао: «Этого хочет Сяо Лэйсюэ?»
«Да». А затем Малыш Гао спросил: «Что вы об этом думаете?»
Чжо Дунлай не стал раздумывать ни мгновения. Он просто ответил двумя словами: «Очень хорошо».
«Очень хорошо?» Малыш Гао был потрясён. «Что значит „очень хорошо“?»
Чжо Дунлай улыбнулся и поклонился Малышу Гао.
«„Очень хорошо“ означает, что ваша милость уже стала главой Великого охранного бюро. Первое место принадлежит вам».
Малыш Гао остолбенел.
В обращении Чжо Дунлая уже появилось больше почтительности.
«Отныне доблестные предводители тридцати шести путей находятся под вашим началом. Если кто-либо откажется повиноваться, клинок Чжо Дунлая первым снесёт ему голову».
Он пристально посмотрел на Малыша Гао тёмно-серыми глазами. «Но отныне вы — часть Великого охранного бюро. Бюро следует путём, указанным его главой. Вы обязаны хранить ему безграничную верность и отдавать служению все силы. Беды Великого охранного бюро — ваши беды, его враги — ваши враги».
Наконец Малыш Гао вздохнул. «Я понимаю, что вы имеете в виду». Он горько усмехнулся. «Поначалу я не понимал, почему вы так быстро согласились. Но теперь понимаю».
«Так было всегда. Всё подобно двум лезвиям драгоценного меча, — серьёзно и спокойно произнёс Чжо Дунлай. — Желающий что-либо обрести должен заплатить цену». Его голос внезапно охрип. «Думаю, ты знаешь, какую цену в прошлом заплатил Сыма Чаоцюнь».
«А вы? — спросил Малыш Гао. — Чем заплатили вы?»
Чжо Дунлай рассмеялся. «Чем я заплатил? Что я приобрёл?» В его смехе звучала боль. «Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос, потому что и сам не знаю».
Он не лгал, и его слова действительно были исполнены чувства. Настолько, что даже Малышу Гао стало его жаль.
К счастью, Чжо Дунлай быстро обрёл прежнее каменное спокойствие. А затем задал вопрос, который был острее клинка.
«Я готов позволить вам возглавить Великое охранное бюро. И готов поклясться вам в верности и преданно служить. Полагаю, мы понимаем друг друга и оба можем извлечь пользу из такого соглашения. Но что насчёт остальных?»
«Остальных?»
«Великое охранное бюро состоит из сил тридцати шести путей. Добиться, чтобы они искренне признали вашу власть, будет нелегко. Что вы готовы предпринять?»
«Что, по-вашему, мне следует сделать?»
«Сперва нужно завоевать авторитет, и лишь тогда тебе станут доверять. Заручившись доверием, ты сможешь повелевать героями и заставлять людей подчиняться. Чтобы занять это место, тебе, разумеется, прежде всего необходимо завоевать авторитет».
«Завоевать авторитет? Но как мне это сделать?»
«Мы с Сыма пошли разными дорогами. Он уже в ярости скрылся прочь».
«Я знаю».
«Если знаешь ты, то, я уверен, знают и многие другие. Перед смертью Чжо Цин наверняка не забыл разослать людей с этой вестью».
«Если это не мешало его мести и было ему по силам, он, безусловно, не забывал об этом. Думаю, он успел сделать многое».
«Несомненно».
«Услышав, что Сяо Лэйсюэ послал меня возглавить Великое охранное бюро, ты и не подумал возражать. Потому что тебе нужна моя помощь».
Чжо Дунлай не стал этого отрицать. «Сейчас наше положение непрочно. Господин Сяо, по всей видимости, прекрасно понимает ситуацию, потому и послал тебя сюда». Он продолжил: «Мы с господином Сяо понимаем друг друга, и я ни за что не стал бы отказывать». Он посмотрел на Гао Цзяньфэя и отчеканил: «В подобных обстоятельствах завоевать авторитет можно лишь самым действенным и прямым способом».
Малыш Гао посмотрел на него. Долго молчал, а затем отчеканил: «Ты хочешь сказать, что я должен убить Чжу Мэна?»
«Да».
«Таково твоё условие?»
«Это не условие, а неизбежность, — холодно произнёс он. — Перед лицом подобной неизбежности у нас и вправду нет иного выбора».
Гао Цзяньфэй внезапно поднялся и подошёл к окну.
Снаружи ещё не растаял снег. День стоял ясный и солнечный, но всё вокруг по-прежнему укрывала белизна. Небо сделалось лазурно-синим. Далеко в вышине проплыло белое облако. Оно замерло, а затем снова понеслось вдаль.
Прошло немало времени. Чжо Дунлай вздохнул. «Я понимаю. Вы с Чжу Мэном — люди Цзянху. Вы свято чтите обещания и не дорожите жизнью. Вы знаете, что жизнь и смерть может решить один щелчок пальцев». Его слова звучали искренне. «Вы встретились случайно, но сразу поладили. И останетесь вместе до самой смерти».
Он вновь вздохнул, и этот вздох был полон неподдельного чувства. «В глазах тех „благородных мужей“, которые не понимают истинной дружбы, вы, возможно, и не друзья. Но я понимаю».
Он продолжил: «Поэтому я понимаю и то, насколько мучительно просить тебя убить Чжу Мэна. Мучительно не только для тебя или для него, но и для всех остальных».
Малыш Гао лишился дара речи.
«И потому я надеюсь, что ты поймёшь одну вещь, — сказал Чжо Дунлай. — Если ты не убьёшь Чжу Мэна, это сделает кто-нибудь другой. Если он не погибнет от твоей руки, то погибнет от чужой».
«Почему?»
«Когда царство Цинь лишилось поддержки народа, все под небесами вступили в борьбу за власть. Сыма Чаоцюнь потерял своё положение при точно таких же обстоятельствах. Поэтому голова Чжу Мэна уже стала добычей, за которой охотится всякий герой из тридцати шести отделений Великого охранного бюро, желающий захватить власть».
Он продолжил объяснять: «Чжу Мэн — герой своего поколения и заклятый враг Великого охранного бюро. Любой человек из Бюро, сумевший добыть его голову, завоюет достаточно авторитета, чтобы занять место Сыма. По меньшей мере у троих есть на это шанс».
«И ты их боишься!»
«Боюсь я не их».
«Тогда почему ты сам не захватишь это место?»
«Из-за тебя, — ответил Чжо Дунлай. — Я не боюсь тебя, но вместе с Сяо Лэйсюэ вы представляете собой неудержимую силу».
И снова он сказал правду.
«Прежде я не убивал Чжу Мэна, потому что хотел оставить его Сыма. А теперь не убиваю, потому что хочу оставить его тебе. Лучше ему погибнуть от твоей руки, чем от чужой. Так или иначе, он уже мертвец».
Малыш Гао внезапно обернулся и уставился на него. Глаза его налились кровью, а лицо побелело.
«Те трое, о которых ты говорил. Они уже прибыли в Чанъань?»
«Скорее всего».
«Кто они?»
«Безжалостный меч, смертоносное копьё и скрытое оружие, смазанное ядом бумажной шелковицы. Каждое из них достойно войти в число семидесяти самых грозных видов оружия Поднебесной».
«Я спросил, кто они такие, а не каким оружием пользуются».
«Все они убийцы, и у каждого есть осведомители в Чанъани. За три-четыре часа они наверняка смогут отыскать Чжу Мэна. Больше тебе знать незачем».
«Почему ты не назовёшь мне их имена?»
«Потому что, услышав их имена, ты, скорее всего, утратишь боевой дух».
«Сможем ли мы найти Чжу Мэна раньше них?»
«Ты не сможешь, а я смогу».
«Где он?»
«У меня в руках, — небрежно ответил Чжо Дунлай. — Он всегда был у меня в руках».
Часть 4
Вечерние облака затянули небо. Горы и холмы возвышались в бескрайних сумерках. Там же стоял и Чжу Мэн. Перед ним лежал холм жёлтой земли.
Жёлтую землю насыпали совсем недавно. На могиле ещё не взошла весенняя трава, и надгробного камня тоже не поставили. Быть может, покоившийся в могиле человек уже превратился в бабочку и улетел.
А быть может, в могиле на самом деле похоронили утраченные годы героя или нежность юности.
Но Чжу Мэн всё ещё был здесь. И Сыма тоже оставался здесь.
А потому никуда не исчезло и запутанное сплетение обид и ненависти. Никто не мог распутать этот узел.
Сумерки сгущались.
Чжу Мэн молча стоял на месте. Прошло уже немало времени. Оставшиеся в живых братья тоже молча стояли и смотрели на него. Кто знал, о чём он думал? Кто знал, о чём думали они?
Но в глубине души они знали: если жизнь подобна представлению и если его жизнь была представлением, то час опустить занавес, несомненно, уже настал.
Каким бы трагичным и трогательным ни было представление, пришло время опустить занавес.
Де У первой ступила на этот путь, и теперь они должны были пройти его до конца.
Каким бы тяжёлым ни был этот путь, его следовало завершить, и они желали лишь одного — оросить дорогу домой кровью врагов.
Наконец Чжу Мэн повернулся к братьям, прошедшим с ним огонь и воду. Огромными налитыми кровью глазами он посмотрел на каждого. Медленно вглядывался в каждое лицо, словно это была его последняя возможность увидеть их.
Затем он хрипло сказал: «В жизни не бывает пира, который длился бы вечно. Даже дети и родители однажды расстаются. Теперь настал час расстаться и нам».
Лица его братьев исказились, но Чжу Мэн сделал вид, будто не заметил.
«Поэтому я хочу, чтобы вы все ушли. Лучше всего отправиться разными дорогами, не больше чем по двое. Я хочу, чтобы вы выжили. Пока жив хотя бы один из вас, у Клана Львов остаётся надежда».
Никто не ушёл. Никто не шелохнулся.
Чжу Мэн рванулся вперёд и хрипло закричал:
«Да чтоб вас всех! Вы что, не слышали моих слов? Хотите, чтобы Клан Львов вырезали до последнего человека и стёрли с лица земли?»
Но никто по-прежнему не двигался. Никто не произнёс ни слова.
Чжу Мэн яростно сорвал с пояса кожаный ремень шириной с ладонь и бросился к ним.
«Не хотите уходить, хотите умереть — прекрасно! Я прямо здесь забью вас до смерти, чтобы вы больше не выводили меня из себя!»
Ремень опускался снова и снова, оставляя багровые полосы, кровавые полосы.
Но эти люди, презиравшие жизнь и смерть, боль и мучения, лишь крепко сжали губы, стиснули зубы и не сдвинулись с места.
Сыма Чаоцюнь стоял в отдалении и наблюдал. Казалось, происходящее не вызывало у него никаких чувств.
И всё же из уголка его рта сочилась свежая кровь.
Он так сильно стискивал зубы, что прокусил себе губу.
Подул ветер. Никто не заметил, когда он поднялся, но теперь холодные порывы хлестали их тела, рассекая кожу, словно маленькие ножи.
Наконец Чжу Мэн рухнул на землю.
«Хорошо. Если хотите остаться и умереть вместе со мной, я позволю вам остаться. Но, — сурово произнёс он, — не забывайте: кто бы ни одержал верх в этой битве, я или Сыма Чаоцюнь, вас это не касается. Вы не должны нападать на него».
Сыма Чаоцюнь внезапно холодно рассмеялся. «Бесполезно. Как бы ты ни пытался растрогать меня, ничего у тебя не выйдет».
«Что? — хрипло спросил Чжу Мэн. — О чём ты говоришь?»
«Я лишь хочу, чтобы ты понял: пусть моей семьи больше нет, это ещё не значит, что я намеренно помогу тебе достичь цели. Я не позволю тебе убить меня и моей головой возродить свой авторитет и Клан Львов». Голос Сыма Чаоцюня совершенно охрип. «Если хочешь снять эту голову с моих плеч, придётся показать настоящее кунг-фу».
«Собачий бред! — взревел Чжу Мэн. — Кто просил тебя поддаваться? Я всё ещё считал тебя человеком, но кто бы мог подумать, что ты несёшь собачий вздор?»
«Хорошо сказано. Хорошо выругался». Сыма запрокинул голову к небу и расхохотался. «Если духу хватает — нападай!»
Чжу Мэн уже собрался броситься вперёд, но вдруг остановился. Громоподобная ярость внезапно сменилась спокойствием. Он посмотрел на Сыма Чаоцюня с весьма странным выражением, словно увидел его впервые.
«Не смеешь ко мне приблизиться? — насмешливо спросил Сыма. — Неужели у тебя хватает духу лишь нападать на собственных братьев? Неужели „Свирепый Лев“ Чжу Мэн — всего-навсего трус?»
Чжу Мэн внезапно дико расхохотался.
«Хорошо сказано. Хорошо выругался. Чертовски хорошо». Он хохотал, словно визжащая обезьяна. «Жаль только, что это совершенно бесполезно».
«Что?» Сыма Чаоцюнь продолжал холодно смеяться. «Что за чушь ты несёшь?»
На этот раз Чжу Мэн не рассердился. Напротив, он глубоко вздохнул. «Сыма Чаоцюнь, ты настоящий мужчина. За всю свою бродячую жизнь я никем не восхищался. Но теперь вынужден признать, что ты заслужил моё уважение. Однако, если ты считаешь Чжу Мэна неотёсанным мужланом, который не отличает правды от лжи, ты ошибаешься. Я понимаю, о чём ты думаешь».
«Что ты понимаешь?»
«Не нужно пытаться спровоцировать меня, чтобы я тебя убил. И не нужно злить меня подобными уловками. Я разбит. Из-за женщины я, словно последний дурак, потерял душу; моё сердце разбито сильнее, чем если бы умерла родная мать». Он внезапно ударил себя в грудь. «Но пока во мне остаётся хоть капля дыхания, я буду сражаться до самого конца. Тебе незачем меня подстрекать: я непременно пройду этот путь до конца».
«Вот как?»
«Голову Чжу Мэна не сможет забрать любой желающий. И она не послужит достижению твоих целей. Мне также не нужна твоя помощь, чтобы достичь своих». Его огромные глаза неотрывно смотрели на Сыма Чаоцюня. «Сегодня мы сражаемся не ради жизни или смерти, победы или поражения. Мне до этого нет дела. Однако похоже, что ты пытаешься мне помочь». Его голос стал ещё суровее. «Если ты попытаешься это сделать, значит, тебя вырастили не любящие родители, а собаки. Если ты сдержишься хотя бы в одном приёме или движении, я умру здесь, а затем вернусь злым духом и стану преследовать тебя».
Сыма Чаоцюнь посмотрел на него — на огромные налитые кровью глаза, на исхудавшее тело, в котором всё ещё жил дух свирепого льва. После долгого молчания он сказал: «Хорошо. Обещаю тебе. Что бы ни случилось, в сегодняшней битве я пущу в ход всю свою силу и буду сражаться насмерть».
Чжу Мэн посмотрел на этого человека, некогда самого выдающегося в мире, величайшего героя Поднебесной, а ныне павшего в самую грязь. Он вздохнул. «Нам с тобой суждено быть врагами. Я лишь надеюсь, что в следующей жизни мы сможем стать друзьями. Кто бы сегодня ни победил и ни проиграл, ни выжил и ни умер, таково моё желание».
Часть 5
Ветер становился всё холоднее.
Холодом веяло от далёких гор, холодом — от тёмной могилы. Люди стояли на студёном ветру, но в их сердцах бурлила горячая кровь.
Эта горячая кровь никогда не остынет.
Пока в мире существуют люди, чья кровь никогда не остынет, страху нет места в наших сердцах, ибо, пока живы такие люди, будет жить и справедливость.
Это необходимо подчеркнуть, ибо в этом заключается сама сущность духа.
Сумерки сгущались.
Стоявшие в сумерках Сыма Чаоцюнь и Чжу Мэн превратились в две смутные тени.
Но в глазах мужчин, чья кровь кипела в жилах, эти две тени сияли ярче и казались величественнее и сильнее всех на свете.
Ведь их противостояние было не борьбой за жизнь и смерть, не борьбой за честь и славу, победу и поражение.
Они не придавали значения жизни и смерти, славе и чести — всему тому, от чего другие люди в мире никогда не смогли бы отказаться. Они просто делали то, что, по их убеждению, должны были сделать.
Таковы были их жизненные принципы.
Можно лишиться головы, можно пролить кровь, можно отбросить богатство, почести и славу, словно старые башмаки. Но принципами поступиться нельзя.
— Разве не найдутся люди, которые скажут, что поступать так слишком глупо?
— Что за человек мог бы сказать такое?
Часть 6
Чжу Мэн почтительно стоял напротив Сыма Чаоцюня. Жизнь и смерть должны были решиться в мгновение ока.
Как ни странно, ярость между ними рассеяла не жажда мести, а благородство.
Чжу Мэн внезапно спросил: «Почти десять лет ты не знал поражений и не встречал равного себе. Оружие, которым ты расправляешься с врагами, — Большой железный меч Тысячи Молотов, верно?»
«Да».
«Тогда где твой меч?»
«Моего меча здесь нет, зато я здесь, — ответил Сыма Чаоцюнь. — Ты пришёл сразиться со мной, а не с моим мечом. Пока я здесь, этого достаточно».
«Ты пришёл на смертельный бой, который решит, кто победит, а кто проиграет. Почему же ты не принёс меч?»
«Потому что моих голых рук достаточно, чтобы убить льва».
Чжу Мэн медленно вновь обернул пояс вокруг талии, оставшись с пустыми руками.
«Всю жизнь я скитался по Цзянху, — сказал он. — Я люблю вершить возмездие. Кто знает, сколько вероломных, бесчестных, лживых и наглых злодеев я зарубил своим клинком? Обычно я убиваю людей Большим клинком-сметателем».
«Где он?»
«Здесь, — ответил Чжу Мэн. — Мой клинок здесь».
Он протянул руки, и кто-то подал ему Большой клинок-сметатель — оружие, способное снять голову врага посреди многотысячного войска.
«Хороший клинок, — сказал Сыма Чаоцюнь. — Клинок для убийства».
«Это хороший клинок для убийства, — произнёс Чжу Мэн, поглаживая острое лезвие. — Но он всегда убивал злодеев, а не героев».
Клинок был у него в руках.
Левой рукой он стиснул рукоять, а правой принялся выворачивать лезвие. Раздался лязг. Клинок по-прежнему оставался у него в руках, но теперь был разломан надвое.
Обломок клинка превратился в летящую радугу. Он унёсся в глубокие сумерки, во тьму, и летел, пока не исчез из виду.
Голос Чжу Мэна охрип настолько, что казалось, будто он едва может говорить. Но храбрость его никуда не исчезла. «Если Сыма Чаоцюнь может голыми руками убить льва, разве Чжу Мэн не может тоже попытаться?»
Его руки сжались в кулаки — железные кулаки. Железные кулаки Сыма Чаоцюня были остры, словно клинки.
«Ты прибыл издалека и потому здесь гость, — сказал Сыма. — Я не стану тебя принуждать, но первый ход по праву принадлежит тебе».
«Отлично!»
Услышав, как Чжу Мэн произнёс «отлично», Мань Ню понял, что вскоре ему самому придёт конец.
Мань Ню был человеком, настоящим мужчиной.
Но порой он больше походил на быка. У него были бычий нрав и бычье упрямство. Он был необузданнее дикого быка, свирепее его и сложен так крепко, будто был железным быком.
Но, к несчастью, сердце этого железного быка словно было сделано из фарфора. Малейшее прикосновение могло разбить его вдребезги.
Поэтому он сел как можно дальше.
Остальные стояли, а он сидел, боясь, что не выдержит.
Многого он не мог вынести.
Меньше всего он терпел подлых негодяев, предававших друзей. Встретив такого человека, он без колебаний рисковал жизнью, чтобы с ним расправиться.
Не мог он устоять и перед друзьями, преисполненными беззаветной преданности: встретив такого человека, он без колебаний вручал ему свою жизнь. Без каких-либо условий и без сожалений.
Поэтому, услышав, как Чжу Мэн сказал «отлично», и увидев, как тот пошёл в атаку с голыми кулаками, он понял, что вскоре ему самому придёт конец. Так же было, когда Шипы увидел Чжу Мэна рядом с Малышом Гао. Кроме смерти, иного пути не оставалось.
Он желал лишь одного: перед смертью увидеть поединок Чжу Мэна и Сыма Чаоцюня. А ещё перед смертью он хотел последовать за Чжу Мэном в Великое охранное бюро и сразиться с Чжо Дунлаем.
Если бы ему удалось совершить всё это, можно было бы сказать, что Небеса обошлись с ним неплохо, и тогда он умер бы без жалоб.
Только смерть могла избавить от вековых страданий. Он уже приготовился умереть, так что просил совсем немногого.
Но Небеса не согласились.
Он смотрел, как Чжу Мэн, словно вновь обретя былое грозное величие, взмахнул железными кулаками и пошёл в атаку. И тут сзади внезапно вылетела чёрная петля и обвилась вокруг его горла.
Мань Ню хотел закричать, но было уже поздно.
Петля затянулась, впившись в кадык. Он почувствовал, как вся сила покидает тело. Мышцы обмякли. Из него потекли нечистоты.
Чжу Мэн и Сыма яростно сражались, и всё внимание окружающих было приковано к ним. Никто не заметил, что он умер. Никто даже не взглянул в его сторону.
Так этот человек — железный бык — тихо покинул мир.
Его смерть была ещё трагичнее смерти Шипов.
Часть 8
Когда сходятся мастера, обычно всё решает один приём. Жизнь и смерть, победа и поражение, как правило, определяются за краткое мгновение.
Поединок Сыма и Чжу Мэна был иным.
Это была изнурительная битва.
Оба выбились из сил. Истощились не только их сердца — тела тоже были измождены.
В руках уже не осталось сил для приёмов, способных убить врага в мгновение ока.
Порой казалось, что кулак Сыма наверняка одолеет Чжу Мэна, но после удара и сила, и положение его тела оказывались вдвое слабее должного.
С Чжу Мэном происходило то же самое.
Эти два героя своего времени, способные бросить вызов всему Цзянху, теперь походили на двух диких зверей, сцепившихся в смертельной схватке. Воистину горестное зрелище.
Однако странно было то, что братья Чжу Мэна, казалось, никак не реагировали.
Когда Чжу Мэна сбили с ног и он с трудом пытался подняться, они даже не шелохнулись, словно их это совершенно не волновало.
Каждому из них прежде доводилось подвергаться нападению противника. В том, чтобы подняться после падения, не было ничего особенного.
Но когда упал Сыма, его глаза внезапно наполнились невыразимым ужасом. Он перевернулся, покатился к Чжу Мэну и схватил его за ногу.
Герой и настоящий мужчина не стал бы применять такой приём.
Сыма Чаоцюнь всю жизнь необузданно скитался по свету и никогда не прибегал к подобному приёму. Чжу Мэн и представить не мог, что тот так поступит.
Поэтому он упал. Оба покатились по земле. Чжу Мэн разгневался. Раздался глухой удар: он обрушил кулак на спину Сыма.
Сыма крепко держал его и не отпускал. Затем очень странным голосом тихо прошептал Чжу Мэну на ухо: «Похоже, все твои братья мертвы. Но мы должны притвориться, будто ничего не знаем».
Чжу Мэн был потрясён и хотел спросить: «Почему?»
Но он не произнёс ни слова, потому что Сыма зажал ему рот и снова прошептал на ухо: «Мы должны продолжать бой. Пусть они думают, что наша схватка закончится взаимным поражением, что мы убьём друг друга».
Чжу Мэн не был безрассудным грубияном.
Он был человеком, искушённым в житейских делах, и понял, что обстоятельства внезапно изменились.
Все его братья были здесь, но головы их безвольно болтались на шеях.
Он уловил отвратительный, тошнотворный запах.
Пока они вели изнурительный бой, кто-то бесшумно сломал шеи всем его братьям.
Неужели его братьев, прошедших с ним сотню битв, и правда можно было убить так легко?
Чжу Мэн не верил. Не мог поверить и не желал верить.
Но всё его тело сковал холод.
Воспользовавшись случаем, Сыма перевернулся, прижал Чжу Мэна к земле и ударил его по бокам и рёбрам.
Однако бил он совсем не сильно. А голос его стал ещё тише.
«Неважно, враги мы или друзья. Ты должен меня послушать. Иначе мы оба умрём, полные сожалений».
«Что ты хочешь, чтобы я сделал?»
«Мы уйдём. Вместе, — сказал Сыма Чаоцюнь. — Когда я скажу „пошли“, вскакивай и беги».
Кто-то внезапно рассмеялся.
Послышался чудной голос: «Оказывается, Маленький Сыма не так уж глуп. Но, к сожалению, Чжу Мэн по-прежнему ни на что не годен». Человек зловеще рассмеялся. «В мире есть лишь Чжу Мэн-убийца, но нет Чжу Мэна-беглеца».
Сыма внезапно вскочил и крикнул: «Пошли!»
Часть 9
Ночь. Холодная и тёмная. Даже человеку с превосходно натренированным зрением было бы трудно разглядеть деревья и скалы, не говоря уже о том, чтобы различить дороги и стороны света.
Впрочем, дорог здесь не было вовсе.
Когда человек оказывается там, где нет дорог, обычно это означает, что его собственный путь подошёл к концу.
Сыма Чаоцюнь тяжело дышал. Хотя казалось, что его лёгкие уже разорвались, он всё ещё старался дышать как можно тише.
Казалось, каждая кость и мышца его тела лежит на плахе мясника и её режут ножом.
Чжу Мэн был не в лучшем состоянии. Они стояли плечом к плечу и безостановочно тяжело дышали. Хотя не слышали ни звона тетивы, ни шагов охотника, оба чувствовали безнадёжность и горькую тоску раненых диких зверей, спасающихся бегством.
«Ты знаешь, кто это был?»
«Да, — ответил Сыма. — Там был не один человек, а двое, и каждый из них способен с нами справиться».
Чжу Мэн холодно рассмеялся. «Никогда не думал, что несравненный Сыма Чаоцюнь произнесёт столь малодушные слова».
«Это не малодушие. Это правда».
Чжу Мэн промолчал. Прошло много времени, прежде чем он заговорил. «Да. Это правда, — печально произнёс он. — Нынешний Сыма уже не тот Сыма, что прежде, а нынешний Чжу Мэн — не прежний Чжу Мэн. Иначе как нас могли загнать, словно диких псов, в эту глушь?»
«Я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты предпочтёшь умереть, но не бежать. В мире есть лишь Чжу Мэн-убийца, но нет Чжу Мэна-беглеца. Но зачем добровольно отдавать свою голову презренным, бесстыжим злодеям? Зачем преподносить им собственную голову, чтобы они завладели твоей славой и добрым именем, твоим прекрасным вином и весёлыми песнями?»
«Я тоже понимаю, что ты имеешь в виду, — сурово ответил Чжу Мэн. — Если уж отдавать кому-то свои головы, то лишь тому, кто их достоин. Но не Чжо Дунлаю».
Внезапно во тьме послышались хлопки ладоней.
«Хорошо сказано. Очень хорошо сказано».
Это был всё тот же чудак со зловещим голосом. «Две такие замечательные головы. Зачем отдавать их этому ублюдку? По-моему, куда лучше отдать их мне».
Его голос звучал то далеко, то близко, то слева, то справа. Понять, где именно он находится, было невозможно.
Тело Чжу Мэна оцепенело.
Это был не Чжо Дунлай — и он внушал ещё больший страх, чем Чжо Дунлай. За всю свою жизнь Чжу Мэн не встречал никого, кто владел бы искусством лёгкости на столь пугающе высоком уровне. Он просто не мог поверить, что в мире существует человек, достигший такого мастерства и способный по собственной воле порхать с места на место, словно демон.
Он быстро вернул себе спокойствие, а Сыма Чаоцюнь прошептал ему на ухо: «Говорит не один человек. Это близнецы. Пока мы сохраняем спокойствие, они не посмеют действовать опрометчиво. Нельзя позволить им узнать правду о нашем нынешнем состоянии».
В этот миг их обоих внезапно озарил свет. Стали видны каждая морщина, каждый шрам и каждое выражение их лиц.
Не меньше тридцати искусно сделанных фонарей Кунмина ярко сияли со всех сторон, освещая их тела.
В этот миг они стояли прямые, словно копья, с бесстрастными лицами.
Пусть они не видели противников, зато не позволяли противникам увидеть их усталость, боль и страх.
Они прошли через сотни битв. Их тела были выкованы из стали. Они никогда не сдадутся, и тому, кто пожелает забрать их головы, придётся нелегко.
Хотя фонари сияли ярко, окружавшая их тьма оставалась по-прежнему непроглядной.
Сыма Чаоцюнь внезапно рассмеялся.
«Гунсунь Гунсунь, хорошо ли вам жилось после нашей последней встречи?» Улыбаясь, он продолжил: «Я знаю, что вы оба умеете отличать хорошее от дурного. Если я помогу вам достичь цели и обрести власть, вы непременно достойно похороните наши обезглавленные тела, а каждую весну и осень будете поминать нас, возлагая перед могилами свежие цветы и выставляя прекрасное вино».
Из темноты донёсся смех. «Хорошо сказано. Очень хорошо сказано».
На этот раз смех одновременно раздался и справа, и слева. Затем из темноты в яркий свет фонарей вышли два человека.
С виду они совершенно отличались друг от друга.
Один носил жемчужный венец и нефритовый пояс, а при нём был длинный меч, украшенный жемчугом. Его одежды сияли великолепием, подобающим молодому аристократу.
Другой выглядел нищим: хромой, он опирался на длинный деревянный костыль.
Но, присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что ростом и внешностью они совершенно одинаковы.
— Гунсунь Гунсунь.
— Братья-близнецы.
Чжу Мэн внезапно подумал о двух людях. О двух людях, которые, как он всегда считал, не имели друг к другу никакого отношения.
— Расточительный предводитель двадцати семи племён Северо-Восточного Китая, чья роскошная жизнь могла поспорить с жизнью самого прихотливого молодого господина. «Богатый князь» Гунсунь Баоцзянь.
— Вечный скиталец, настолько бедный, что не мог позволить себе есть трижды в день, часто валявшийся пьяным в канаве и отвергнутый даже Сектой Нищих. Гунсунь Циэр.
Никто не знал, что они братья, и уж тем более — близнецы.
Они были родными братьями. Почему же один жил в роскоши, а другой — в нищете? Чжу Мэн ещё не успел осмыслить это, как внезапно подумал о двух других людях.
Он внезапно подумал о Сыма Чаоцюне и Чжо Дунлае.
— Почему Чжо Дунлай превратил Сыма Чаоцюня в героического кумира Поднебесной?
Истина была одновременно сложной и простой. Простой — и всё же сложной. Даже Чжу Мэну было нелегко в ней разобраться, что уж говорить об остальных.
И всё же в конце концов Чжу Мэн всё понял.
Если бы Сыма Чаоцюнь не знал, что эти двое — близнецы, он счёл бы Гунсунь Баоцзяня непревзойдённым мастером искусства лёгкости. Услышав его демонический голос, он был бы потрясён так же, как несколько мгновений назад Чжу Мэн.
Теперь Чжу Мэн понял. Всё это было лишь уловкой.
Они походили на фейерверки во дворцовом дворе в ночь Праздника фонарей, когда отменяли комендантский час. На вид ослепительные и поразительные, непрестанно меняющиеся, на деле они были подобны мифической Пагоде Семи Сокровищ или народному представлению о Рыбе-Драконе и Вытягивающемся звере.
Они были фальшивыми и пустыми. В мгновение ока обнаруживалось, что они ложны и пусты, пусты и ложны.
Но они и вправду овладели умением на краткий миг повелевать ослепительным блеском.
Кто-то мог подумать, что повелевать таким мгновением — значит повелевать вечностью.
Но если жизнь подобна постоялому двору, то какая настоящая разница между «мгновением» и «вечностью» среди неторопливой неизменности неба и земли?
Один из них был готов принести себя в жертву и ни о чём не сожалеть.
Но оставался лишь один вопрос: кто именно был готов пожертвовать собой? И кто из них был по-настоящему доволен своей участью?
Чжу Мэн не мог найти ответ на этот вопрос, а в нынешних обстоятельствах у него не было времени продолжать размышления.
Он услышал, как Сыма Чаоцюнь обратился к братьям.
«Вообще-то я знал, что вы двое явитесь». Он всё ещё улыбался. «Ещё несколько лет назад вы вознамерились изгнать меня из Великого охранного бюро. Вам лишь недоставало уверенности. А вы никогда не берётесь за дело без уверенности в успехе. Поэтому вам пришлось ждать до сегодняшнего дня». Он внезапно вздохнул. «Я лишь не думал, что вы прибудете так быстро».
«А следовало бы», — сказал Гунсунь Баоцзянь. «Мы очень долго ждали такой возможности, как сегодня».
«Но откуда вы могли узнать, что такая возможность представилась?»
«Разумеется, я мог узнать».
«Когда вы об этом узнали? Я знаю, что в ваших конюшнях нет по-настоящему хороших коней. Даже преодолевая по тысяче ли в день, вы добрались бы сюда самое раннее через четыре-пять дней. Неужели вы хотите сказать, что ещё пять дней назад предвидели вчерашние события — что мы с Чжо Дунлаем станем врагами и выступим друг против друга?»
«Неужели вы не думали, что я мог внедрить соглядатаев в Великое охранное бюро?»
«Конечно, думал. Но это было бы бесполезно».
«Почему?»
«Потому что ещё пять дней назад даже я сам не представлял, что наступит такой день. Откуда же могли знать другие?»
«А Чжо Дунлай?»
«Он тоже этого не представлял». В голосе Сыма звучала боль. «Пока я в самом деле не обнажил клинок, он не мог представить, что я это сделаю».
«Вот как?»
«И даже если бы он предвидел случившееся, то не сказал бы вам».
«Вот как?»
«Наша дружба длилась десятки лет. Хотя она и была разрушена в одно мгновение, в мире по-прежнему нет никого, кто понимал бы его лучше меня. Даже пожелав предать меня, он не предал бы меня вам».
«Почему?»
«Потому что вы того не достойны, — равнодушно сказал он. — В глазах Чжо Дунлая вы, достопочтенные братья, даже вместе не стоите и одной монеты». Он снова вздохнул. «Поэтому я действительно не понимаю, как вы оказались здесь сегодня, если только и вправду не обладаете даром предвидения».
Гунсунь Циэр внезапно вздохнул. «Хотя дара предвидения у меня нет, кое-что только что пришло мне в голову».
Гунсунь Баоцзянь спросил брата: «Кое-что пришло в голову? Что же?»
«Я внезапно подумал, что тебе следует стать таким же, как я. Тебе стоит некоторое время поскитаться по Цзянху».
«Почему?»
«Потому что, будь ты таким же, как я, старым мастером хитростей и обмана, ты бы понял его истинную цель».
«Какова же его истинная цель?»
«Его истинная цель — удержать нас возле себя беседой, продолжая говорить без конца. Мужество покинуло его, силы иссякли, мощь истощилась. Он тянет время разговорами с нами, чтобы восстановиться. И когда мы нападём, кто знает, не сумеет ли он ещё какое-то время продержаться?» Он покачал головой. «Не сдаваться, пока не утрачена последняя надежда, не отступать до самого конца. Пока его голову и вправду не срубят, Маленький Сыма не оставит надежды одержать верх».
Сыма Чаоцюнь рассмеялся, и Чжу Мэн тоже. Они смеялись от всей души.
«Хорошо сказано. Очень хорошо сказано». Чжу Мэн со смехом поманил Гунсунь Циэра. «Иди, иди. Подойди сюда. Чем быстрее, тем лучше».
«Хочешь, чтобы я подошёл?»
«Дедушке Чжу приглянулся ты, маленький хитрый ублюдок. Я хочу отдать тебе свою голову. Тебе нужно лишь подойти и забрать её».
Сыма Чаоцюнь громко рассмеялся и хлопнул его по плечу. «Хорошо. Маленького ублюдка можешь забрать себе. Большого оставь мне».
«Хорошо. Так и сделаем». Смех Чжу Мэна был исполнен героического духа. «Если мы не управимся с этими двумя сучьими сынками, придётся купить тофу и забить им себя до смерти».
Они стояли плечом к плечу и смеялись в унисон. Всё, что называлось «жизнью» и «смертью», их смех оттеснил прочь.
Выражения лиц братьев Гунсунь не изменились.
Лица некоторых людей никогда не меняются, и на них никогда не появляются новые выражения. Эти братья были именно такими. Гунсунь Циэр выдохнул и спросил брата: «Ты слышал, что сказал наш дорогой друг?»
«Слышал».
«Кто он?»
«Кажется, это Чжу Мэн из Клана Львов».
«Невозможно, — сказал Гунсунь Циэр. — Это не может быть он. Чжу Мэн из Клана Львов — настоящий мужчина, умеющий различать благодарность и вражду. Он никогда не мог жить под одним небом с Маленьким Сыма из Великого охранного бюро. Как же они вдруг оказались в одних штанах?»
Чжу Мэн внезапно схватил Сыма Чаоцюня за руку. Низким голосом он спросил: «Ты слышал, что сказал этот нищий?»
«Слышал очень ясно».
«Говорил он как нищий, но насчёт нашего сегодняшнего положения попал прямо в точку. Мы всю жизнь были смертельными врагами. Кто бы мог представить, что сегодня мы станем друзьями, готовыми умереть вместе?»
«Мы друзья?»
«Да, — громко сказал Чжу Мэн. — С сегодняшнего дня забудем прежнюю ненависть минувших лет».
«Хорошо. Очень хорошо».
«Став друзьями за один день, мы останемся друзьями на всю жизнь. Пока я, Чжу Мэн, жив, то сдержу эту клятву, иначе пусть меня покарают и люди, и духи».
Сыма Чаоцюнь почувствовал, как голову наполнил горячий праведный пыл. «Не беспокойся. Нас не убьют».
Пыл был подобен огню: разгоревшись, он раскалил их героический дух. Последние оставшиеся у них силы вспыхнули ярким пламенем.
Потому что наконец они поняли: в этом мире они не одиноки.
Потому что каждый знал, что у него есть друг — друг, готовый умереть вместе с ним, друг, который останется верен и в жизни, и в смерти.
Дожив до этого мгновения, они могли умереть без сожалений.
Они сцепили руки, чувствуя, что праведный пыл несёт в себе некую таинственную силу. Она хлынула из их сердец, и казалось, будто лица их озарились сияющим ореолом.
И теперь выражения лиц братьев Гунсунь изменились.
Чжу Мэн и Сыма одновременно развернулись и встали спиной к спине.
«Ну же, вы двое, — громко сказал Сыма Чаоцюнь. — Неважно, сколько людей вы привели с собой, нападайте все разом». Солнце уже скрылось за западными горами. Герои достигли конца пути, и братья Гунсунь считали их рыбой в котле, мясом на разделочной доске.
Но теперь они отступили на два шага.
Теперь они поняли: даже достигнув конца пути, герои остаются героями и не потерпят унижения.
В этот миг небо потемнело ещё сильнее. Казалось, наступил тот предрассветный час, когда ночь темнее всего.
В бескрайней тьме внезапно раздался холодный и печальный звук. Это был меланхоличный, но нежный голос юной девушки. Она пела унылую, медленную песню — скорбную песню, которую нелегко было выбросить из памяти.
Откуда доносилось пение?
В такой холодный, тёмный вечер, среди этих пустынных и суровых гор, откуда мог взяться человек, поющий столь печальную, разрывающую сердце песню?
[1] Хотя «Баоцзянь» употребляется здесь как имя, буквально оно означает «драгоценный меч».
[2] Хотя «Циэр» употребляется здесь как имя, буквально оно означает «нищий».
[3] Здесь используются две выразительные китайские поговорки. Первая — «не умирать, пока не достигнешь Хуанхэ». Вторая — «не проливать слёз, пока не увидишь гроб».