Глава 3. Яркая луна над Высоким особняком
[первоначальный перевод — Мэтвин Первый, редакторы — Чоубэн и RWX]
Густой дым медленно рассеивался.
Этот дым отнимал жизни. Слишком многие прославленные герои внезапно и беззвучно гибли от него.
Пока дым рассеивался, глаза Деревянного Человека сияли ликованием. Он не сомневался, что его противники повержены.
Более того, он надеялся увидеть их лежащими на земле и до последнего цепляющимися за жизнь. Надеялся, что они подползут к нему и станут молить о противоядии.
Даже Ши Батянь и Медный Тигр некогда преклоняли перед ним колени и жалобно молили о противоядии.
Они были самыми грозными силачами в мире боевых искусств, но перед лицом смерти даже храбрейшие становились трусами.
Чужие страдания и отчаяние доставляли ему наслаждение и удовлетворение.
Но на этот раз его ждало разочарование.
Фу Хунсюэ и Янь Наньфэй не упали. Более того, их глаза по-прежнему сияли.
Свет в глазах Деревянного Человека погас, как и пламя на его теле. Одежда превратилась в пепел и вместе с густым дымом развеялась по ветру. Остался лишь человек с почерневшей от копоти кожей — похожий то ли на негорючий чугун, то ли на обугленный уголь.
Янь Наньфэй внезапно произнёс: «Эти двое — Парные Убийцы Пяти Стихий».
Фу Хунсюэ лишь хмыкнул в ответ.
«Дерево скрывается в Металле, Вода и Огонь происходят из одного источника», «Тайное движение в заимствованной Земле, призрачные руки хватают за ноги» — обычно от этих смертоносных приёмов было почти невозможно защититься. Парные Убийцы Пяти Стихий принадлежали к числу немногих наёмных убийц, назначавших самую высокую цену. Поговаривали, что они уже сколотили огромное состояние, если не стали миллионерами.
К несчастью, в этом мире, сколько бы миллионов ты ни имел, для некоторых людей ты всё равно не стоил ничего.
Глиняный Человек неловко рассмеялся и первым заговорил: «Он — Металл, Дерево, Вода и Огонь, а я — Земля. На самом деле я ничтожество: тупой осёл, никчёмная картофелина и паршивый пёс».
Он неотрывно смотрел на саблю в руке Фу Хунсюэ.
Сабля уже вернулась в ножны. Угольно-чёрная рукоять, угольно-чёрные ножны.
Глиняный Человек вздохнул и горько усмехнулся: «Даже если бы мы не узнали героя Фу, то непременно узнали бы эту саблю».
Деревянный Человек сказал: «Но мы и представить не могли, что герой Фу спасёт его».
Фу Хунсюэ холодно возразил: «Эта жизнь уже принадлежит мне».
Деревянный Человек ответил: «Да».
Фу Хунсюэ сказал: «Кроме меня, никто не смеет тронуть даже волос на его голове».
Деревянный Человек поспешно согласился: «Да, да».
Глиняный Человек взмолился: «Если герой Фу пообещает сохранить мне жизнь, я немедленно уберусь куда-нибудь подальше».
Фу Хунсюэ сказал: «Убирайся».
Едва он договорил, Деревянный Человек и Глиняный Человек бросились прочь. Они и впрямь выкатились, словно два шара.
Янь Наньфэй внезапно рассмеялся: «Я знал, что ты их не убьёшь».
«Вот как?» — отозвался Фу Хунсюэ.
Янь Наньфэй пояснил: «Потому что они этого недостойны».
Фу Хунсюэ пристально смотрел на саблю в своей руке, и в его глазах таилось невыразимое одиночество. Друзей у него и прежде было немного, а теперь становилось всё меньше даже врагов. Сколько ещё людей под небесами были достойны его сабли?
Фу Хунсюэ медленно произнёс: «Я слышал, за убийство Ши Батяня они запросили триста тысяч лянов».
Янь Наньфэй ответил: «Совершенно верно».
Фу Хунсюэ сказал: «Твоя жизнь явно стоит дороже жизни Ши Батяня».
Янь Наньфэй сказал: «Намного дороже».
Фу Хунсюэ сказал: «Немногие способны заплатить назначенную за тебя цену».
Янь Наньфэй умолк.
Фу Хунсюэ сказал: «Я не спрашивал, потому что ты уже давно знаешь, кто этот человек».
Янь Наньфэй по-прежнему плотно сжимал губы. Безмолвие.
Фу Хунсюэ продолжил: «Твоё неоконченное дело — разобраться с этим человеком?»
Янь Наньфэй неожиданно холодно рассмеялся: «Ты и так спросил слишком много!»
Фу Хунсюэ спросил: «Не хочешь говорить?»
Янь Наньфэй ответил: «Не хочу».
Фу Хунсюэ сказал: «Тогда уходи!»
Янь Наньфэй сказал: «А уходить я хочу ещё меньше!»
Фу Хунсюэ сказал: «Не забывай: я уже одолжил тебе год. Ты всё ещё должен мне целый год».
Янь Наньфэй спросил: «Хочешь, чтобы я вернул долг? Каким образом?»
Фу Хунсюэ ответил: «Заверши своё неоконченное дело».
Янь Наньфэй произнёс: «Но я…»
Фу Хунсюэ медленно поднял голову и пристально посмотрел на него: «Если ты настоящий мужчина, то даже перед лицом смерти захочешь умереть, сохранив достоинство».
Он высоко поднял голову, но Янь Наньфэй опустил свою, словно не желая показывать выражение лица.
Никто не смог бы описать это выражение. Что это было — печаль? Боль? Или страх?
Фу Хунсюэ сказал: «Твой меч ещё жив, и сам ты ещё жив. Почему же тебе недостаёт мужества встретиться с ним лицом к лицу?»
Янь Наньфэй поднял голову и крепко сжал меч: «Хорошо, я пойду. Через год я непременно вернусь».
Фу Хунсюэ сказал: «Я знаю!»
На столе ещё оставалось вино.
Янь Наньфэй внезапно обернулся и схватил кувшин с вином: «Ты всё ещё не пьёшь?»
Фу Хунсюэ сказал: «Не пью!»
Янь Наньфэй посмотрел на него: «Те, кто не пьёт, всегда сохраняют трезвый рассудок?»
Фу Хунсюэ ответил: «Не обязательно».
Янь Наньфэй запрокинул голову, громко расхохотался и одним глотком осушил половину кувшина. Затем широким шагом вышел из трактира.
Он шёл очень быстро. Потому что знал: дорога впереди не только трудна, но и долга. Так долга, что это невозможно было постичь.
Мёртвый город. Безлюдная улица. Одинокий мир. И одинокая яркая луна.
В эту ночь сияла полная луна.
Луна была полна, но сердце уже опустело.
Янь Наньфэй шёл в лунном свете. Шёл широким шагом, шёл очень быстро.
Но Фу Хунсюэ неотступно следовал за ним. Как бы быстро Янь Наньфэй ни шёл, стоило ему обернуться, и он сразу видел одинокого хромца, который медленно ковылял следом своей нескладной и странной походкой.
Звёзды меркли, луна тускнела, ночь близилась к концу. А он всё шёл следом, сохраняя прежнее расстояние.
Наконец Янь Наньфэй не выдержал. Он обернулся и громко крикнул: «Ты что, моя тень?»
Фу Хунсюэ сказал: «Нет».
«Тогда почему ты всё время идёшь за мной?» — спросил Янь Наньфэй.
Фу Хунсюэ ответил: «Я не желаю, чтобы ты погиб от чужой руки».
Янь Наньфэй холодно рассмеялся: «Не нужно обо мне тревожиться. Я всегда умел о себе позаботиться».
Фу Хунсюэ спросил: «Неужели?»
Не дав Янь Наньфэю ответить, он тут же продолжил: «Позаботиться о себе способен лишь поистине бесчувственный человек. А в тебе слишком много чувств».
Янь Наньфэй спросил: «А ты?»
Фу Хунсюэ мрачно ответил: «Возможно, когда-то у меня были чувства, но я их забыл. Давно забыл».
Его бледное лицо ничего не выражало. Кто мог заметить, что за этой холодной, мрачной маской скрывается глубокая, терзающая сердце боль? Кто мог увидеть эти мучительные воспоминания?
Если сердце человека действительно умерло, а чувства полностью угасли, никто в мире уже не сможет причинить ему боль.
Янь Наньфэй пристально посмотрел на него и неспешно произнёс: «Ты ошибаешься, если думаешь, что способен о себе позаботиться».
«Вот как?» — отозвался Фу Хунсюэ.
Янь Наньфэй сказал: «В этом мире остался ещё один человек, способный причинить тебе боль».
Фу Хунсюэ спросил: «Кто?»
«Ты сам», — ответил Янь Наньфэй.
Наступил рассвет, взошло солнце.
Солнце уже озарило тёмную, унылую и холодную землю, а заодно и слова на каменной стеле у дороги: «Посёлок Феникса».
Лишь эта каменная стела и эти три слова остались такими же, как год назад.
Фу Хунсюэ не принадлежал к тем, кто легко выдаёт свою печаль. Но, миновав эту стелу, он невольно обернулся и снова посмотрел на неё.
Земля необъятна, моря бескрайни. Перемены в этом мире зачастую велики. Но здесь всё, несомненно, изменилось слишком быстро — настолько быстро, что это казалось противоестественным.
Янь Наньфэй догадался о чувствах Фу Хунсюэ и внезапно спросил: «Ты совсем этого не ожидал?»
Фу Хунсюэ медленно покачал головой: «Нет, не ожидал. Но ты уже знал».
Янь Наньфэй произнёс: «Вот как?»
Фу Хунсюэ ответил: «Ты уже знал, что этот город мёртв, поэтому и принёс с собой вино и музыку».
Янь Наньфэй не стал этого отрицать.
Фу Хунсюэ сказал: «Очевидно, ты знаешь и почему этот город оказался в столь плачевном состоянии».
Янь Наньфэй ответил: «Конечно, знаю».
Фу Хунсюэ спросил: «Почему?»
В глазах Янь Наньфэя внезапно смешались боль и гнев. Лишь спустя долгое время он пробормотал: «Из-за меня».
Фу Хунсюэ сказал: «Из-за тебя? Как ты сумел превратить целый процветающий город в могилу?»
Янь Наньфэй плотно сжал губы.
Линия его тонких, холодных губ казалась почти жестокой. Стоило ему сомкнуть их, и всякому становилось ясно: больше он не скажет об этом ни слова.
Тогда и Фу Хунсюэ умолк.
Но глаз они не закрывали. Оба увидели жеребца, приближавшегося по боковой дороге. Он мчался галопом, стремительно, во весь опор.
Жеребец был чистокровным, а всадник держался в седле превосходно. Едва они заметили коня, как тот вместе с седоком уже оказался перед ними.
Янь Наньфэй вдруг стрелой взмыл в воздух, перевернулся над головой жеребца и, коснувшись ногами земли, уже держал его за поводья.
Он стоял, словно вбитый в землю гвоздь, и одной рукой сумел остановить скачущего во весь опор коня.
Испуганный жеребец встал на дыбы.
Всадник пришёл в ярость, взмахнул плетью и хлестнул Янь Наньфэя по голове.
В следующее мгновение он уже лежал, распластавшись на земле. Покрытое потом лицо побледнело и застыло от ужаса. Ошеломлённый всадник уставился на Янь Наньфэя.
Янь Наньфэй улыбался. — Куда это вы так ужасно спешите? — спросил он.
Всадник старался сдержать гнев. Увидев мастерство Янь Наньфэя, он был вынужден это сделать и счёл необходимым ответить: — Спешу на поминки.
— Умер кто-то из ваших родных? — спросил Янь Наньфэй.
— Да, мой второй дядя, — ответил всадник.
— Если вы поспешите, то сумеете спасти дядю?
Это был риторический вопрос: кому под силу воскресить мёртвого?
— Всё равно уже ничего не изменить. Зачем же так торопиться? — спросил Янь Наньфэй.
Сбитый с толку всадник спросил: — Чего именно вы от меня хотите?
— Я хочу купить вашего коня, — сказал Янь Наньфэй.
— Конь не продаётся, — ответил всадник.
Янь Наньфэй небрежно сунул руку за пазуху, достал связку золотых листков и бросил перед всадником. — Этого хватит?
Потрясённый его поступком, всадник оцепенело уставился на связку золотых листков. Наконец он тяжело вздохнул и сказал: — Мёртвого не вернуть к жизни. Зачем же мне туда спешить?
Янь Наньфэй рассмеялся. Поглаживая гриву жеребца, он с улыбкой сказал Фу Хунсюэ: — Я знаю, что не смогу от тебя оторваться, но теперь у меня шесть ног.
Фу Хунсюэ промолчал.
Янь Наньфэй громко расхохотался и помахал на прощание: — Бывай! Увидимся через год!
Он уже собирался вскочить в затейливо украшенное седло прекрасного чистокровного жеребца, как вдруг сверкнул свет сабли.
Фу Хунсюэ уже обнажил саблю. Она сверкнула и вернулась в ножны.
Конь не испугался, и никто из присутствующих не пострадал. Вспышка сабли напоминала летящую по небу звезду — ту, что дарит людям красоту и надежду, а не страх и ужас.
Но Янь Наньфэй был потрясён. Он посмотрел на саблю в руке Фу Хунсюэ. — Я знаю, что ты крайне редко обнажаешь саблю.
Фу Хунсюэ утвердительно хмыкнул.
— Твоя сабля создана не для того, чтобы ею любоваться, — сказал Янь Наньфэй.
Фу Хунсюэ снова хмыкнул.
— Тогда зачем ты без всякой причины обнажил её? — спросил Янь Наньфэй.
— Из-за твоих ног, — ответил Фу Хунсюэ.
Янь Наньфэй не понял: — Моих ног?
Фу Хунсюэ продолжил: — У тебя не шесть ног. Более того, стоит тебе сесть на этого коня, как у тебя не останется ни одной.
Янь Наньфэй напрягся и обернулся к коню. Он увидел кровь!
Наружу струилась ярко-алая кровь. Но она текла не из человека и не из коня.
Кровь вытекала из седла.
Всадник, всё это время сидевший на земле, внезапно вскочил и умчался прочь со скоростью выпущенной стрелы.
Ни Фу Хунсюэ, ни Янь Наньфэй не стали его останавливать. Они даже не взглянули на всадника.
Оба не сводили глаз с седла. Янь Наньфэй осторожно приподнял его двумя пальцами — вернее, одну его половину.
Вспышка сабли рассекла затейливо украшенное седло надвое.
Разве седло могло истекать кровью?
Разумеется, нет.
Холодная кровь вытекала из змей, спрятанных внутри седла.
Там находились четыре ядовитые змеи, и вспышка сабли тоже рассекла их надвое.
Если бы человек сел в это седло с открытыми отверстиями, через которые могли выползти змеи, и четыре ядовитые твари выбрались наружу и укусили его за ноги...
Остались бы у него после этого ноги?
От одной мысли об этой жуткой картине Янь Наньфэя прошиб холодный пот.
Он всё ещё обливался потом, когда услышал душераздирающий крик. Крик был таким леденящим, словно ему в грудь вонзили меч.
Убегавший всадник применил искусство лёгкости «Ласточка трижды клюёт воду» и успел удалиться уже на семь-восемь футов.
Вдруг он испуганно вскрикнул и рухнул.
Недавняя вспышка сабли не только рассекла седло и змей, но и ранила сердце, селезёнку и печень всадника.
Упав на землю, он извивался, словно змея.
Никто не обернулся и не посмотрел на него.
Янь Наньфэй медленно выпустил рассечённое седло, поднял голову и пристально посмотрел на Фу Хунсюэ.
Рука Фу Хунсюэ лежала на рукояти, а сабля покоилась в ножнах.
Янь Наньфэй некоторое время молча размышлял, а затем внезапно вздохнул: — Я глубоко сожалею, что родился слишком поздно и не получил возможности увидеть это.
— Ты никогда не видел клинок Е Кая? — спросил Фу Хунсюэ.
— К сожалению, мне не выпало такого счастья. Я...
Фу Хунсюэ перебил его: — Счастье тебе не выпало, но всё же тебе повезло. В прошлом находились люди, видевшие его саблю...
— Они все погибли? — спросил Янь Наньфэй.
— Даже если их тела всё ещё живы, сердца давно умерли, — ответил Фу Хунсюэ.
— Их сердца умерли? — переспросил Янь Наньфэй.
— Все, кто видел, как он применяет свой клинок, без исключения до конца жизни больше не осмеливались взяться за клинок, — сказал Фу Хунсюэ.
— Но его клинок — всего лишь метательный нож, — возразил Янь Наньфэй.
— Метательный нож — тоже разновидность клинка, — ответил Фу Хунсюэ.
Янь Наньфэй согласился — ему оставалось лишь согласиться.
Ножи и сабли бывают самых разных видов. И любым ножом или саблей можно убить.
— Ты когда-нибудь пользовался саблей? — спросил Фу Хунсюэ.
— Никогда, — ответил Янь Наньфэй.
— Много ли ты видел людей, которые действительно умеют как следует владеть саблей? — спросил Фу Хунсюэ.
— Не слишком много, — ответил Янь Наньфэй.
— Тогда тебе не следует рассуждать о ножах и саблях, — сказал Фу Хунсюэ.
Янь Наньфэй рассмеялся: — Возможно, мне и в самом деле не следует рассуждать о ножах и саблях. Возможно, твоя техника сабли не является непревзойдённой в Поднебесной. В этом я не уверен. Но одно я знаю точно.
— И что же? — спросил Фу Хунсюэ.
— Теперь у меня снова шесть ног, а у тебя всего две, — сказал Янь Наньфэй.
Он вновь громко расхохотался и вскочил на коня.
Пусть седло было рассечено, а змеи изрублены, сам конь оставался живым и бодрым.
Он помчался быстрее ветра, оставив позади клубы мелкой пыли.
Фу Хунсюэ опустил взгляд на свои ноги. В его глазах появилось невыразимое самоосмеяние. Он тихо произнёс: — Ты ошибаешься. У меня не две ноги, а всего одна.
В каждом городе имелась винная таверна, и у всякой таверны с долгой историей находилась своя особенность.
Таверна «Десять тысяч лет долголетия» отличалась непомерными ценами. Любое подаваемое там блюдо и любое вино стоили по меньшей мере вдвое дороже, чем в других заведениях.
У людей множество слабостей. Готовность сорить деньгами ради престижа, несомненно, была одной из них.
Именно поэтому заведения с нелепо высокими ценами пользовались столь же невероятным успехом.
Выйдя из таверны «Десять тысяч лет долголетия» и взглянув на привязанного снаружи коня, Янь Наньфэй не смог удержаться от смеха.
Две ноги и впрямь не могли сравниться с шестью.
Каждый человек мечтает убежать от собственной тени. Несомненно, это была ещё одна из многочисленных людских слабостей.
Но, отвязывая поводья, он уже не мог смеяться.
Стоило ему поднять голову, как он вновь увидел Фу Хунсюэ.
Фу Хунсюэ стоял на другой стороне улицы и холодно смотрел на него. Лицо его было мертвенно-бледным, глаза — безмолвно-холодными, а сабля — чёрной как смоль.
Янь Наньфэй улыбнулся.
Он слегка хлопнул коня, и тот ускакал прочь. Сам же Янь Наньфэй остался стоять на месте, улыбаясь и глядя на Фу Хунсюэ.
Конь стоимостью в тысячи золотых от одного лёгкого хлопка превратился в облачко пыли.
Тысяча лянов. Десять тысяч лянов. Десятки и десятки тысяч лянов. Что они значили в его глазах? Для него они были лишь пылью.
Когда пыль осела, он пересёк улицу и подошёл к Фу Хунсюэ. Улыбнувшись, Янь Наньфэй сказал: — И всё-таки тебе удалось меня догнать.
Фу Хунсюэ ответил лишь коротким «хм».
Янь Наньфэй глубоко вздохнул и сказал: — Хорошо ещё, что я не женщина. Иначе после того, как ты так преследуешь меня и не сводишь с меня глаз, мне не осталось бы ничего другого, кроме как выйти за тебя замуж.
Мертвенно-бледное лицо Фу Хунсюэ внезапно залилось румянцем. Оно покраснело так сильно, что стало страшно. Все поры на его лице исказились, словно от мучительной боли.
Какое мучительное воспоминание таилось в его сердце? Почему такая простая, безобидная шутка причиняла ему столько боли?
Янь Наньфэй умолк.
Он никогда не любил причинять людям боль. Всякий раз, когда он ненароком кого-нибудь обижал, ему и самому становилось тяжело.
Они стояли лицом к лицу под навесом кондитерской.
В кондитерской сухонькая, измождённая старуха покупала пирожные двум детям — девочке и мальчику. Едва они вышли на улицу, как дети уже принялись спорить, кому есть первому. Старушка говорила им, что есть на улице нехорошо, но всё же достала два кусочка и разделила между ними.
Однако, получив свою долю, дети заспорили ещё громче.
Мальчик запрыгал на месте: «Почему у Сяопин кусок гораздо больше моего? Я хочу её пирожное!»
Девочка, конечно, отказалась, и тогда мальчик попытался выхватить у неё пирожное. Ей ничего не оставалось, кроме как убежать. Старушка не могла их угомонить и лишь покачала головой, смиренно вздохнув.
Девочка бегала медленнее, и мальчик уже настигал её. Она спряталась за Янь Наньфэем, потянула его за рукав и сказала: «Добрый дяденька, спасите меня! Он маленький разбойник».
Мальчик бойко возразил: «Этот дяденька тебе не поможет. Мы оба мужчины, а мужчины держатся друг за друга».
Глядя на детские проделки, Янь Наньфэй рассмеялся.
Пусть эти дети и озорничали, они были очень смышлёными и милыми. Когда-то и у Янь Наньфэя было детство, но та золотая пора миновала безвозвратно. Была у него и подруга детских игр, и теперь он гадал, не вышла ли она уже замуж.
Глядя на этих детей, он вспоминал собственное детство.
Его сердце внезапно наполнилось теплом и светлой тоской по прошлому. Взяв обоих детей за руки, он ласково сказал: «Больше не ссорьтесь. Дядя купит каждому из вас по десять пирожных».
Лица детей просияли, а улыбки стали ангельскими. Оба бросились к нему в объятия.
Янь Наньфэй раскрыл объятия, собираясь подхватить по ребёнку каждой рукой.
В тот же миг сверкнул клинок сабли.
Фу Хунсюэ никогда не обнажал саблю без причины, но сейчас внезапно выхватил её!
Сабля сверкнула, и пирожные выпали из детских рук на землю, рассечённые пополам.
Оба ребёнка так испугались, что расплакались и бросились обратно к бабушке.
Янь Наньфэй тоже остолбенел и недоумённо уставился на Фу Хунсюэ.
Сабля Фу Хунсюэ уже вернулась в ножны. Его лицо оставалось бесстрастным.
Янь Наньфэй внезапно холодно рассмеялся: «Теперь я понял. Кроме убийства, у твоей сабли есть и другое применение».
Фу Хунсюэ произнёс: «Вот как?»
Янь Наньфэй сказал: «Ты ещё пугаешь ею детей».
Фу Хунсюэ холодно ответил: «Я пугаю лишь один вид детей».
Янь Наньфэй спросил: «Какой?»
Фу Хунсюэ ответил: «Тех, кто убивает».
Янь Наньфэй снова застыл и медленно обернулся. Старуха отступала вместе с детьми. Те уже не плакали: широко раскрыв глаза, они свирепо смотрели на Янь Наньфэя.
Казалось, их взгляды были полны ненависти и жажды убийства.
Янь Наньфэй опустил голову. Сердце его медленно уходило в пятки. Его взгляд упал на лежавшие на земле пирожные, внутри которых что-то поблёскивало.
Он поднял одну из половинок и обнаружил внутри полую трубку с механизмом, наполненную Иглами Пяти Ядов.
Он внезапно взмыл в воздух, словно птица, и опустился перед старухой. «Ты — Призрачная Старуха?»
Старуха рассмеялась. Её морщинистое, иссохшее лицо внезапно стало злобным и жестоким. «Ты обо мне слышал? Вот уж не ожидала».
Янь Наньфэй долго смотрел на неё, а затем спокойно произнёс: «Тебе ведь известна одна моя привычка».
Призрачная Старуха спросила: «Какая же?»
Янь Наньфэй ответил: «Я никогда не убиваю женщин».
Призрачная Старуха рассмеялась: «Хорошая привычка».
Янь Наньфэй сказал: «Пусть ты стара, но всё же остаёшься женщиной».
Призрачная Старуха выдохнула и произнесла: «Жаль, что ты не видел меня в молодости, иначе...»
Янь Наньфэй холодно перебил её: «...я всё равно убил бы тебя».
Призрачная Старуха сказала: «Кажется, ты только что говорил, что никогда не убиваешь женщин».
Янь Наньфэй сказал: «Ты — исключение».
Призрачная Старуха спросила: «Почему же я — исключение?»
Янь Наньфэй ответил: «Дети чисты и невинны. Тебе не следовало их использовать. Ты погубила им жизнь...»
Призрачная Старуха снова улыбнулась. От её улыбки веяло леденящим холодом. «Бабушка любит детей, а дети любят помогать бабушке в её делах. Тебе-то какое дело?»
Янь Наньфэй умолк.
Он больше не мог говорить об этом. Его рука уже сжимала рукоять меча.
Ярко-красного меча, алого, словно свежая кровь!
Призрачная Старуха пронзительно расхохоталась: «Другие боятся твоего Меча Дикой Розы, но я...»
Не договорив, она с силой швырнула на землю пакет засахаренной выпечки.
Внезапно грянул громовой взрыв. Высоко взметнулась пыль, вокруг разлился едкий дым, во все стороны брызнули искры.
Янь Наньфэй взмыл в воздух и, перевернувшись, отлетел на два фута назад.
Когда дым рассеялся и пыль осела, Призрачная Старуха и оба ребёнка исчезли. На земле осталась лишь большая яма.
Вокруг собралась толпа зевак, но вскоре все разошлись.
Янь Наньфэй всё ещё стоял на месте, потрясённый случившимся. Лишь спустя долгое время он повернулся к Фу Хунсюэ.
Фу Хунсюэ был холоден, словно снег.
Янь Наньфэй тяжело вздохнул и сказал: «Ты снова оказался прав».
Фу Хунсюэ ответил: «Я редко ошибаюсь».
Янь Наньфэй сказал: «Дети невиновны. Должно быть, Призрачная Старуха похитила их ещё младенцами».
Ночная тьма и младенцы в пелёнках...
Иссохшая старуха, среди ночи стучащая в дверь...
Убитые горем родители, несчастные дети...
Янь Наньфэй скорбно произнёс: «Должно быть, всевозможными способами она с самых нежных лет учила детей лишь злу и ненависти».
Фу Хунсюэ сказал: «Поэтому тебе не следовало позволять ей уйти».
Янь Наньфэй сказал: «Я и не подозревал, что огненные заряды из Зала Громового Раската Цзяннани могут быть спрятаны в пакете засахаренной выпечки».
Фу Хунсюэ сказал: «Тебе следовало допустить такую возможность. Если в пирожных могли быть Иглы Пяти Ядов, там мог оказаться и Громовой Заряд».
Янь Наньфэй спросил: «Ты предвидел, что случится нечто подобное?»
Фу Хунсюэ не стал отрицать.
Янь Наньфэй спросил: «Если ты считаешь, что мне не следовало отпускать её, почему сам её не сразил?»
Фу Хунсюэ холодно ответил: «Потому что её целью был ты, а не я. К тому же я не ожидал, что ты окажешься таким глупцом».
Янь Наньфэй пристально посмотрел на него и горько рассмеялся: «Возможно, дело не в том, что я слишком глуп, а в том, что ты слишком проницателен».
Фу Хунсюэ произнёс: «Вот как?»
Янь Наньфэй сказал: «Даже сейчас я не понимаю, как ты распознал ядовитый туман в дыму и ядовитых змей в седле».
Фу Хунсюэ долго молчал, а затем спокойно произнёс: «Есть множество способов убить человека. Тайное убийство — лишь один из них, но именно этот способ страшнее всех прочих».
Янь Наньфэй ответил: «Я знаю».
Фу Хунсюэ продолжил: «А знаешь ли ты, сколько существует способов тайного убийства?»
Янь Наньфэй ответил: «Не знаю».
Фу Хунсюэ снова спросил: «Знаешь ли ты, сколько людей за последние три столетия незаслуженно погибли от рук тайных убийц?»
Янь Наньфэй ответил: «Не знаю».
Фу Хунсюэ сказал: «Не менее пятисот тридцати восьми».
Янь Наньфэй спросил: «Ты считал?»
Фу Хунсюэ ответил: «Считал. Чтобы установить точное число, я потратил семь лет времени и сил».
Янь Наньфэй не удержался от очевидного вопроса: «Зачем ты потратил столько времени, чтобы найти точный ответ на столь пустячный вопрос?»
Фу Хунсюэ ответил: «Если бы я не дал себе такого труда, то уже умер бы не меньше десяти раз, а ты — трёх».
Янь Наньфэй тихо выдохнул. Он хотел что-то сказать, но сдержался.
Фу Хунсюэ продолжил: «Все упомянутые мной пятьсот тридцать восемь человек были выдающимися мастерами боевого мира. Всех их убили люди, которые в открытом бою обычно не могли с ними сравниться».
Янь Наньфэй сказал: «Им удалось добиться успеха лишь потому, что способы убийства были столь подлыми и изощрёнными».
Фу Хунсюэ кивнул: «Погибших было пятьсот тридцать восемь, но убийц — только четыреста восемьдесят три».
Янь Наньфэй сказал: «Некоторые стали жертвами одного и того же убийцы».
Фу Хунсюэ снова кивнул: «Кроме того, разные убийцы могли применять сходные способы».
Янь Наньфэй сказал: «Я так и предполагал».
Фу Хунсюэ произнёс: «Всего убийцы применили двести двадцать семь различных способов».
Янь Наньфэй сказал: «Само собой, эти двести двадцать семь способов должны быть самыми коварными и изощрёнными».
Фу Хунсюэ ответил: «Разумеется».
Янь Наньфэй спросил: «Сколько из них тебе известно?»
Фу Хунсюэ ответил: «Двести двадцать семь».
Янь Наньфэй снова выдохнул и сказал: «До сих пор я не знал ни одного из этих способов».
Фу Хунсюэ сказал: «Теперь ты знаешь по меньшей мере три».
Янь Наньфэй ответил: «Больше трёх!»
Фу Хунсюэ спросил: «Больше трёх способов?»
Янь Наньфэй улыбнулся: «Знаешь, сколько покушений я пережил за последние полгода?»
Фу Хунсюэ покачал головой.
Янь Наньфэй сказал: «Тридцать девять, не считая тех трёх, которым ты был свидетелем».
Фу Хунсюэ спросил: «И каждый раз они действовали по-разному?»
Янь Наньфэй ответил: «Их способы не только совершенно отличались друг от друга — всякий раз нападение заставало меня врасплох. Но я до сих пор жив».
Теперь уже Фу Хунсюэ лишился дара речи.
Янь Наньфэй рассмеялся и свернул с главной улицы в узкий переулок. Там возвышался особняк, с верхних этажей которого доносился аромат цветов.
Что это был за аромат?
Неужели запах диких роз?
Там возвышался особняк.
В особняке были окна.
За окном была луна.
Под луной были цветы.
Цветами были дикие розы.
Луна была яркой.
Лампы не горели. Лунный свет проникал в окно и озарял дикие розы рядом с Янь Наньфэем.
Но рядом с ним были не только дикие розы — там находилась и женщина, уколотая их шипами.
Именно сегодня, среди всех ночей...
Лунный свет текуч, словно вода, а двое прильнули друг к другу.
Им предстояло разделить бесчисленные тяготы.
Им предстояло сказать друг другу нескончаемые слова любви.
Ночь сгущалась, и люди пьянели.
Однако Янь Наньфэй оставался совершенно трезв, а его глаза были всё так же ясны, как яркая луна. Но на лице застыло выражение, словно его укололи шипы диких роз.
У диких роз были шипы, но что же яркая луна? У яркой луны было сердце, потому она и дарила свои лучи людям. Эту женщину звали Минъюэ Синь.
[Имя Минъюэ Синь буквально переводится как «Сердце Яркой Луны». Она появляется в повествовании неоднократно, и луна часто служит каламбуром или метафорой, связанной с ней. В дальнейшем следует помнить об этом при упоминании «яркой луны» или «сердца яркой луны». Автор может просто описывать яркую луну, висящую в небе, а может в действительности подразумевать Минъюэ Синь.]
Чем глубже становилась ночь,
тем яснее сияла луна,
тем прекраснее становилась она,
но тем сильнее боль проступала на его лице.
Она долго и пристально смотрела на него. Наконец ей пришлось нарушить молчание. Она тихо спросила: «О чём ты думаешь?»
Янь Наньфэй долго молчал, прежде чем тихо ответить: «О людях. В особенности о двоих».
Голос Минъюэ Синь стал ещё нежнее: «Я одна из них?»
Янь Наньфэй ответил: «Нет».
Его голос стал ледяным: «Среди тех двоих, о ком я думаю, тебя нет».
Красавицу вновь словно уколол шип, но она не отстранилась и спросила: «Тогда кто они?»
Янь Наньфэй ответил: «Один из них — Фу Хунсюэ».
Минъюэ Синь спросила: «Фу Хунсюэ? Тот человек, который ждал тебя в Посёлке Феникса?»
Янь Наньфэй кивнул.
Минъюэ Синь спросила: «Он ведь твой враг?»
Янь Наньфэй ответил: «Нет».
Минъюэ Синь спросила: «Тогда он твой друг?»
Янь Наньфэй сказал: «Нет, он и не друг мне».
Внезапно он рассмеялся и сказал: «Тебе ни за что не догадаться, почему он ждал меня в Посёлке Феникса».
Минъюэ Синь спросила: «Почему же он тебя ждал?»
Янь Наньфэй сказал: «Он ждал, чтобы убить меня».
Минъюэ Синь тихо вздохнула и сказала: «Но он тебя не убил».
Янь Наньфэй всё ещё улыбался, но на его лице появилась насмешка: «Он не только не убил меня, но ещё и трижды спас».
Минъюэ Синь снова вздохнула и сказала: «Нам, женщинам, никогда не понять таких мужчин».
Янь Наньфэй сказал: «Женщины вообще не понимают мужчин».
Минъюэ Синь повернулась к окну и устремила взгляд на висевшую за ним луну. Она спросила: «А о ком ещё ты думал?»
Насмешка на лице Янь Наньфэя вновь сменилась болью. Он медленно произнёс: «О человеке, которого я хочу убить, хотя знаю, что никогда не смогу этого сделать».
Увидев его боль, она помрачнела; померкла даже луна за окном.
Тёмная туча бесшумно проплыла по небу и закрыла луну.
Она молча поднялась и прошептала: «Я ухожу. Тебе тоже пора спать».
Янь Наньфэй не поднял головы. «Ты уходишь?»
Минъюэ Синь сказала: «Я знаю, что должна остаться рядом, когда тебе тяжело, но...»
«Но тебе всё равно приходится уйти. Хотя эта комната находится среди ветра и пыли, ты никогда не позволяла гостям оставаться здесь на ночь. Уже то, что ты разрешила мне задержаться, — большая честь», — перебил её Янь Наньфэй.
[«Ветер и пыль» — иносказательное обозначение проституции. Где именно сейчас находится Янь Наньфэй, читатель может представить сам.]
Минъюэ Синь посмотрела на него, и в её глазах тоже появилась боль. Внезапно она отвернулась и сказала: «Возможно, мне вовсе не следовало просить тебя остаться. Возможно, тебе вовсе не следовало приходить». Её голос звучал спокойно, но в нём всё же таилась обида.
Одинокий человек в пустой комнате. Пустота комнаты была пропитана одиночеством. За окном капли дождя звучали, словно струны циня. Дождь постепенно приближался, становясь всё громче и гуще.
Ливень был сильным и налетел стремительно. Потоки дождя безжалостно терзали дикие розы на балконе.
На углу через дорогу стоял человек, которого ничто не могло сломить. Ничто не могло сокрушить ни его самого, ни его решимость.
Распахнув окно, Янь Наньфэй увидел этого человека.
«Он всё ещё здесь», — пробормотал Янь Наньфэй. Буря усиливалась, но человек стоял неподвижно. Даже если бы сотни тысяч дождевых капель обрушивались на него подобно маленьким кинжалам, он не отступил бы. При виде этого Янь Наньфэю оставалось лишь горько усмехнуться. «Фу Хунсюэ, Фу Хунсюэ, что же ты за человек?»
Подул лёгкий ветерок, и капли дождя ударили ему в лицо. Они были холодны, и этот холод вползал прямо в сердце.
Но внезапно в его сердце вскипела горячая кровь. Гонимый сильным волнением, он ринулся сквозь ледяной дождь, перемахнул через высокую стену и приземлился перед Фу Хунсюэ.
Казалось, Фу Хунсюэ находился где-то далеко. Будто он не чувствовал этого ливня и не видел Янь Наньфэя.
Янь Наньфэй пробыл под дождём совсем недолго, но его одежда быстро промокла насквозь. Однако пока Фу Хунсюэ молчал, молчал и он.
Наконец взгляд Фу Хунсюэ остановился на нём. Он холодно сказал: «На улице сильный дождь».
Янь Наньфэй сказал: «Я знаю».
Фу Хунсюэ продолжил: «Тебе не следовало выходить».
Янь Наньфэй рассмеялся и спросил: «Если ты можешь стоять под проливным дождём, почему мне нельзя?»
Фу Хунсюэ произнёс лишь три слова: «Разумеется, ты можешь».
С этими словами он отвёл взгляд, явно давая понять, что разговор окончен.
Но Янь Наньфэй не желал заканчивать разговор. Он продолжил: «Конечно, я могу стоять под дождём. Каждый вправе стоять под дождём, если ему так хочется».
Фу Хунсюэ молчал. Казалось, он вновь перенёсся куда-то далеко-далеко.
Янь Наньфэй крикнул: «Но я вышел сюда не ради того, чтобы промокнуть!»
Его голос был оглушительно громким — даже громче грохота сотен тысяч капель, бивших по черепичной крыше.
Фу Хунсюэ определённо не был глухим. Наконец он равнодушно спросил: «Тогда зачем ты вышел?»
Янь Наньфэй сказал: «Я хочу кое-что тебе рассказать. Одну тайну».
Глаза Фу Хунсюэ засияли. «Теперь ты готов мне её открыть?»
Янь Наньфэй кивнул. Фу Хунсюэ спросил: «Но ведь прежде ты собирался унести эту тайну с собой в могилу?»
Янь Наньфэй утвердительно кивнул и сказал: «Я твёрдо решил никогда никому её не раскрывать».
Фу Хунсюэ спросил: «Тогда почему рассказываешь мне сейчас?» Янь Наньфэй пристально посмотрел на него, на капли дождя, стекавшие по его бледному лицу, и ответил: «Я расскажу тебе сейчас, потому что внезапно понял одну вещь».
Фу Хунсюэ спросил: «Какую?»
Янь Наньфэй рассмеялся и беззаботно сказал: «Ты не человек. Совсем не человек».