Одинокий человек, одинокий ящик.
Тихий, ничем не примечательный человек нёс старомодный, ничем не примечательный ящик. На закате он безмолвно вошёл в древний город Чанъань.
Часть 1
Пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю.
Чанъань.
Чжо Дунлай затворил дверь, оставив снаружи ветер и снег, которые уже тысячу лет были неотъемлемой частью древнего города Чанъань. Он снял лиловую соболью шубу и повесил её на стоявшую слева вешалку из пурпурного сандала. В правой руке он держал щипцы из пурпурной меди и ворошил ими угли в стоявшей перед ним жаровне из пурпурной меди, огонь в которой не угасал никогда.
Рядом с жаровней стояло кресло из пурпурного сандала, покрытое шкурой пурпурного соболя. Рядом с креслом находился столик из пурпурного сандала, а на нём — лиловый хрустальный кувшин с персидским красным вином.
До столика было всего два шага, и там он мог не спеша налить себе чашу вина.
Он любил лиловый цвет.
Он любил породистых скакунов, красивых женщин, роскошные одежды и хорошее вино. Он любил наслаждаться жизнью.
Он был чрезвычайно взыскателен и разборчив и всегда продумывал всё до мельчайших подробностей. Он не желал попусту тратить ни капли сил и никогда не проявлял беспечности. Даже в незначительных повседневных делах он не делал исключений.
Таков был Чжо Дунлай.
Возможно, именно благодаря своему характеру он и сумел дожить до этого дня.
Он сел и пригубил вино.
Тепло роскошной, изысканной комнаты и душистое сладкое вино уже изгнали холод из его тела. Внезапно он почувствовал страшную усталость.
Два последних дня подготовки к сегодняшней торжественной церемонии уже нарушили весь привычный распорядок его жизни.
Он ни в коем случае не мог допустить ошибки. Даже малейшая оплошность могла обернуться серьёзным промахом, который, возможно, уже никогда не удастся исправить. И тогда не только он до конца жизни страдал бы от чувства вины — это также затронуло бы его господина. Более того, последствия могли коснуться всего Цзянху.
Важнее всего было не допустить ни малейшего ущерба жизни или репутации Сыма Чаоцюнь — особенно теперь, когда тот достиг вершины успеха.
Человек, который столь тяжким трудом превратился в кумира героев Цзянху, был обязан преуспевать во всём и не имел права на поражение.
В жизни существовали две вещи, которых Чжо Дунлай не мог терпеть: ошибки и поражения.
**
Сыма Чаоцюнь уже был непобедим.
Он прославился в Цзянху в восемнадцать лет. За тридцать три великих сражения он ни разу не потерпел поражения.
Он был высок, могуч и красив, обладал властным и отважным нравом. Его суровое лицо неизменно озаряла ослепительная улыбка. Даже враги не могли отрицать, что он был человеком исключительным, и рядом с ним всегда находились красавицы, желавшие составить ему компанию. И всё же он хранил безупречную верность не только жене, но и детям и друзьям. Его имя ни разу не оказалось замешано ни в одном скандале.
Этим он чрезвычайно гордился.
Однако больше всего в своей жизни он гордился тем, чего достиг за последние два года. Пустив в ход всё своё воинское мастерство, мудрость, благородство и прямоту, он объехал земли к северу от Хуанхэ вплоть до Северо-Восточного Китая и убедил тридцать девять величайших героев и разбойников вместе с подчинёнными им объединениями мастеров боевых искусств присоединиться к нему. Поднявшись из глубин преступного мира на вершину праведного пути, он создал невиданное прежде Великое охранное бюро. За разумную плату оно обеспечивало защиту любому торговцу или путнику в этих краях.
Ни с кем, кто находился под защитой их атласного знамени с лиловой каймой и вышитым на нём иероглифом «Великое», ещё ни разу не случилось беды.
Для мира Цзянху это было беспримерное, славное свершение. И добиться его одними лишь железом и кровью было невозможно.
**
Сыма Чаоцюнь было всего тридцать шесть лет, но его уже считали кумиром героев Цзянху — непобедимым героем-кумиром.
Лишь он и Чжо Дунлай знали, чего в действительности стоило достичь такого положения.
Часть 2
Допив первую чашу вина, Чжо Дунлай ещё раз от начала до конца обдумал план сегодняшней торжественной церемонии.
Пил он всегда медленно, зато мыслил чрезвычайно быстро.
Сегодня Сыма Чаоцюнь впервые должен был принять личного ученика. С какой стороны ни посмотри, это событие непременно вызвало бы огромный переполох в Цзянху.
Но сильнее всего потрясало то, что первым учеником Сыма Чаоцюнь становился Ян Цзянь, всего месяц назад предавший Клан Львов Центральной равнины.
Среди сорока объединений героев, державших под своим контролем северные дороги, Клан Львов единственным отказался вступить в союз Сыма Чаоцюнь. Кроме того, он был самым многочисленным и могущественным из всех кланов.
Ян Цзянь был одним из четырёх ближайших помощников главы Клана Львов, господина Чжу.
Никому в Цзянху и в голову не могло прийти, что Ян Цзянь предаст Клан Львов. Но всем было известно, что на следующий день после его ухода из клана Свирепый Лев Чжу Мэн разослал по всему миру боевых искусств послания, в которых объявил свою волю.
— К какой бы секте, школе или клану ни принадлежал тот, кто даст приют Ян Цзяню, он станет врагом Клана Львов и получит сполна, без всякой пощады.
И теперь Сыма Чаоцюнь не просто давал ему приют — он распахивал перед ним двери, возжигал благовония и принимал его в ученики.
**
Хотя Клан Львов не присоединился к Великому охранному бюро Сыма Чаоцюнь, он и не выступал против него, а тем более не пытался его свергнуть.
Свирепый Лев Чжу Мэн был коварен, жесток и хладнокровен. С ним нельзя было шутить, а дав слово, он всегда его держал. Если он объявлял, что ради победы будет вести нечестную борьбу, то действительно прибегал к любым средствам, лишь бы добиться своего.
Ради достижения цели он без колебаний пожертвовал бы головами всех своих трёх тысяч восьмисот подчинённых и учеников.
Больше всего на свете он дорожил женщиной по имени Де У.
Де У была прекрасна, а её танец — ещё прекраснее.
Лучше всех на свете понимавшему женскую красоту маркизу Ди Цинлину однажды, незадолго до смерти, довелось увидеть её танец. Он лишился дара речи. Позднее, когда его спрашивали, что он думает о её танце, он долго молчал, а потом со вздохом отвечал: «Не могу сказать. Я никогда не видел у смертной женщины таких ног и даже не представлял, что подобные ноги могут существовать».
**
Все в Цзянху были убеждены: что бы ни случилось, Чжу Мэн никогда не пощадит Ян Цзяня.
Даже если он не станет пока выступать против Сыма Чаоцюнь, Ян Цзяня он непременно убьёт.
Чжо Дунлай придерживался иного мнения.
Он полагал, что при любых обстоятельствах Чжу Мэн не тронет ни единого волоса на голове Ян Цзяня.
Он был в этом убеждён.
**
Торжественная церемония должна была быть открытой. Получившие приглашения могли войти во внутренний зал как личные гости Сыма Чаоцюнь. Те же, у кого приглашений не было, могли собраться во внешнем дворе и наблюдать оттуда.
Среди учеников Клана Львов было немало тех, кто прошёл через сотни сражений и убил бесчисленное множество врагов.
В Цзянху хватало профессиональных убийц, способных в мгновение ока расправиться даже с тщательно охраняемой жертвой. Любой из этих людей мог явиться сюда, затеряться в толпе и ждать удобного случая, чтобы убить Ян Цзяня.
За время торжественной церемонии таких случаев представилось бы немало.
Но Чжо Дунлай верил, что церемония пройдёт без малейших помех и с головы Ян Цзяня не упадёт ни единого волоса.
Он учёл все мыслимые ситуации и обстоятельства; каждый, кто мог представлять угрозу для Ян Цзяня, находился под наблюдением.
В ходе подготовки он уже направил туда сто восемьдесят шесть первоклассных мастеров из «Тридцати девяти великих охранных бюро Северных дорог», каждый из которых без труда мог справиться с двадцатью семью или двадцатью восемью противниками.
Чжо Дунлай разделил их на восемь отрядов, поручив каждому отдельный участок.
Однако один отряд он выделил специально для того, чтобы противостоять трём людям.
**
— Каким трём людям?
В то утро Сыма Чаоцюнь спросил Чжо Дунлая: «Зачем тебе понадобился целый отряд, чтобы справиться с ними?»
Чтобы ответить на этот вопрос, Чжо Дунлаю достаточно было назвать лишь двоих.
— Потому что один из этих троих — Хань Чжан, а другой — человек по прозвищу Деревянный Петух.
В это время Сыма Чаоцюнь ел.
Он был могучего сложения, и для поддержания сил ему требовалось много сытной пищи.
На завтрак ему сегодня подали говяжью вырезку весом около трёх фунтов, десять яиц и огромную порцию фруктов и овощей.
Говядину долго жарили на углях, приправив пряностями и сочным соусом, поэтому она получилась необычайно нежной.
Это было одно из его любимых блюд, но, услышав эти два имени, он выронил кривой персидский нож, которым резал мясо. Его острый, словно клинок, взгляд впился в Чжо Дунлая.
— Хань Чжан и Деревянный Петух — оба здесь?
— Да.
— Ты прежде их видел?
— Нет, — спокойно продолжил Чжо Дунлай. — Уверен, никто из здешних никогда их не видел.
Большинство людей в Цзянху слышали о них, но мало кто когда-либо видел их своими глазами.
Хань Чжан, как и Ян Цзянь, был помощником Свирепого Льва, одним из его ближайших и самых опасных соратников.
Чжу Мэн редко позволял ему покидать свою сторону.
Деревянный Петух был ещё опаснее Хань Чжана.
У него не было ни дома, ни постоянного пристанища. Он не придерживался никакого распорядка, а потому разыскать его было невозможно.
Но если он был кому-то нужен и сам считал, что этот человек нужен ему, то появлялся внезапно.
Обычно он требовал от других жемчуг, драгоценности, золото или огромные суммы в банковских билетах.
Другим же от него обычно требовались его летучая петля и два клинка.
Один длинный, другой короткий.
Он перерезал людям глотки так же мягко и искусно, как крестьянин срезает серпом колосья.
Когда же он убивал петлёй, то делал это так, словно изнеженный повеса набрасывал жемчужное ожерелье на шею возлюбленной.
Разумеется, он требовал плату, и если предложенного было недостаточно, то не убил бы для тебя даже муравья, сколько бы ты ни стоял перед ним на коленях и ни умолял.
Кто бы ни нуждался в его услугах, сперва должен был предложить достойную плату. Исключение составлял лишь один человек, которому он был обязан жизнью.
И этим человеком был Чжу Мэн.
**
Кривой нож с инкрустированной яшмой рукоятью лежал на деревянном подносе. Его лезвие было покрыто мясным соком.
Сыма Чаоцюнь вытер клинок тонким шёлковым платком до ослепительного блеска. Закончив, он спросил Чжо Дунлая: «Ты никогда их не видел. Откуда же тебе известно, что они здесь?»
— Я знаю, — невозмутимо ответил тот. — Знаю, потому что знаю.
Разве это можно было назвать ответом? Подобный ответ вовсе не был ответом. Он не удовлетворил бы никого.
И всё же Сыма Чаоцюнь остался доволен.
Потому что эти слова произнёс Чжо Дунлай, а его суждениям Сыма Чаоцюнь доверял так же твёрдо, как верил, что лежащий на деревянном подносе нож способен резать мясо.
Но внезапно в его глазах появилось странное выражение. А затем он произнёс нечто весьма странное.
— Ошибка! — сказал он. — На этот раз Чжу Мэн ошибся!
— Почему?
— Хань Чжан и Деревянный Петух уже здесь? — спросил он.
— Да, — ответил Чжо Дунлай.
— Они смогут уйти отсюда живыми?
— Нет.
— Они полезны Чжу Мэну?
— Да.
— Разве я послал бы двух полезных людей на верную смерть? — спросил Сыма Чаоцюнь у Чжо Дунлая. — Ну, разве послал бы?
— Нет.
Сыма Чаоцюнь рассмеялся: — Значит, Чжу Мэн ошибся.
Чжо Дунлай не засмеялся. Он дождался, пока Сыма Чаоцюнь закончит, и медленно произнёс: — Чжу Мэн не ошибся.
— Вот как?
— Он отправил их сюда не на смерть.
— Тогда зачем он их сюда послал?
— Для отвода глаз, — ответил Чжо Дунлай. — Хань Чжан и Деревянный Петух — всего лишь прикрытие.
— Почему?
— Убить Ян Цзяня послан не один из них, а кто-то другой. Если мы будем остерегаться лишь этих двоих, третьему будет гораздо легче нанести удар.
— Кто этот третий?
— Молодой человек. Он носит одежду из домотканого полотна и при себе держит меч. Остановился в дешёвой маленькой гостинице и за каждой трапезой съедает миску лапши с варёной капустой. Он здесь уже три дня, но покидает комнату лишь ради еды.
— И что он делает, запершись в кишащей клопами комнате?
— Не знаю.
— Откуда он?
— Не знаю.
— Какому искусству меча он обучался? Высоко ли его мастерство?
— Не знаю.
Зрачки Сыма Чаоцюня сузились.
Они с Чжо Дунлаем дружили уже двадцать лет. Из нищеты и грязи они собственными руками выбрались к своему нынешнему положению. Никто не понимал Сыма Чаоцюня лучше Чжо Дунлая, и никто не понимал Чжо Дунлая лучше него.
И всё же он никогда не думал, что услышит из уст Чжо Дунлая слова «не знаю» трижды подряд.
Когда Чжо Дунлай хотел разузнать о человеке, ему требовалось самое большее от шести до десяти часов, чтобы выяснить его происхождение, семейные обстоятельства, привычки, увлечения, принадлежность к школе боевых искусств, последние перемещения и нынешнее место назначения. Он мог узнать всё. В подобных делах он был не только чрезвычайно опытен, но и располагал множеством разных, порой особых способов, каждый из которых был весьма действенным.
Сыма Чаоцюнь знал обо всех этих способах.
— Он живёт в дешёвой гостинице, — сказал Сыма Чаоцюнь, — носит одежду из грубой ткани и ест лапшу с варёной капустой. Уже по этому можно заключить, что он мало чего добился в жизни и наверняка происходит не из знатной семьи.
— Так может показаться, — ответил Чжо Дунлай, — но этот молодой человек — исключение.
— Почему?
— Из-за того, как он держится. Когда я увидел его, он сидел в маленькой харчевне среди носильщиков и рикш и ел лапшу с варёной капустой, однако выглядел так, словно занял первое место на императорских экзаменах и пировал с самим императором. На нём была лишь одежда из домотканого полотна, но казалось, будто он облачён в кунью шубу ценой в тысячу золотых.
— Возможно, он нарочно напускал на себя важность.
— Такое невозможно изобразить. Так держаться способен лишь человек, совершенно уверенный в себе. Я никогда не встречал никого столь уверенного.
Глаза Сыма Чаоцюня заблестели. Похоже, этот молодой человек очень его заинтересовал.
Чжо Дунлай продолжил: — В маленькой гостинице он назвался Ли Хуэйчэном, но это имя определённо вымышленное.
— Откуда ты знаешь?
— Я видел, как он записал своё имя у стойки. Он написал его собственноручно и без ошибок, но очень скованно. Когда умеющий писать человек выводит собственное имя, движения не должны быть такими скованными и неестественными.
— С каким говором он говорит?
— Я не слышал его речи, но спросил хозяина гостиницы.
— Что сказал хозяин?
— Прежде хозяин служил в охранном бюро и побывал во многих местах. Он даже умеет говорить на наречиях семи или восьми провинций. Но и он не смог определить, откуда родом этот господин Ли.
— Почему?
— Потому что господин Ли говорит на наречиях этих семи или восьми провинций ещё лучше хозяина гостиницы.
— А что насчёт его одежды?
О человеке можно многое узнать по его одежде.
Одежду шьют из самых разных материалов. Даже домотканое полотно бывает многих видов. В каждой местности свои способы окрашивания и ткачества, а также изготовления пряжи.
В подобных вопросах Чжо Дунлай тоже был знатоком.
— Уверен, ты осмотрел его одежду, — сказал Сыма Чаоцюнь. — Что тебе удалось определить?
— Ничего. Я никогда прежде не видел такой ткани. Я даже не встречал ниток, которыми сшита эта одежда. Уверен, он сам спрядал нити, сам соткал полотно и сам сшил одежду. Вероятно, даже хлопок он вырастил сам — где-то там, где ни ты, ни я никогда не бывали.
Когда-то они вдвоём отправились странствовать и исколесили весь Китай.
Сыма Чаоцюнь горько усмехнулся: — Мы побывали почти везде.
— Его меча я тоже не видел, — сказал Чжо Дунлай. — Меч завёрнут в ткань и всегда находится при нём.
— Ткань, в которую завёрнут меч, такая же, как ткань его одежды?
— Совершенно такая же.
Сыма Чаоцюнь внезапно рассмеялся: — Похоже, этот господин Ли и вправду чудак. Если окажется, что он явился убить меня, сегодняшний вечер будет весьма занятным.
Часть 3
Сумерки.
В маленькой харчевне запахи свиного жира и жареной пищи, пота носильщиков и рикш, крепкой водки, острого перца, порея и чеснока смешались в один странный, неописуемый дух.
Малышу Гао нравился этот запах.
Ему нравился запах облаков, плывущих мимо горной вершины, и тонкий аромат холодного ветра, проносящегося сквозь деревья и листву. И всё же этот запах ему тоже нравился.
Ему нравился аромат благородных и изысканных учёных, но нравились и эти потные мужчины, которые сидели, ели лепёшки с завёрнутыми в них пореем, головками чеснока и жирным мясом и пили крепкую водку.
Он любил людей.
Всё потому, что он слишком долго прожил в одиночестве и редко видел людей — лишь зелёные горы, белые облака, текущую воду да древние сосны. Три месяца назад он наконец вернулся в мир людей. И за эти три месяца уже убил четверых.
Четырёх знаменитых местных властителей — людей, заслуживавших смерти, но которых никто не мог убить.
Он любил людей — и всё же убивал их.
Он не любил убивать — и всё же убивал.
В мире немало подобных вещей, которые не оставляют человеку ни малейшей возможности выбирать.
**
Чанъань. Древний Чанъань. Величественный город, пропитанный древней историей и духом бесчисленных легенд.
Но Малыш Гао приехал в Чанъань не ради этого.
Он приехал ради одного человека — вечно непобедимого героя Сыма Чаоцюня.
Он привёз с собой меч, и тот лежал рядом, под рукой. Он всегда был под рукой.
Меч был плотно обёрнут тканью.
Мало кому доводилось видеть этот меч. С тех пор как его выковали, лишь немногие получили возможность хотя бы взглянуть на него.
Этот меч был создан не для того, чтобы его разглядывали.
**
Малыш Гао знал, что за ним наблюдают.
Он заметил это на второй день после приезда. За ним следил очень худой мужчина в чрезвычайно дорогой одежде, с холодными глазами, в которых, казалось, никогда не бывало ни капли чувства. Пожалуй, глаза у него были серыми.
Он уже видел такие глаза.
Когда ему было одиннадцать лет, его едва не загрыз леопард. Глаза того леопарда выглядели точно так же.
Стоило этому человеку появиться, как все в маленькой харчевне, казалось, на миг переставали дышать.
Позднее он узнал, что это доверенный помощник верховного главы Великого охранного бюро «Распорядитель тридцати девяти северных путей» Сыма Чаоцюня. Звали его Чжо Дунлай.
Малыш Гао не спеша ел лапшу в бульоне с варёной капустой и чувствовал себя очень счастливым.
Он знал, что Чжо Дунлай и Сыма Чаоцюнь непременно заподозрят его, станут обсуждать и гадать, кто он такой.
Он был уверен, что они ни за что не догадаются, кто он.
Он был подобен своему мечу. Мало кому доводилось его видеть.
Часть 4
Небо медленно темнело. Хотя в комнате не было светильника, её ярко озарял свет фонарей снаружи.
Сквозь щели в окнах задувал холодный ветер, а со двора доносился приглушённый говор и смех.
Сыма Чаоцюнь знал, что гостей, явившихся без приглашения посмотреть церемонию, было больше, чем тех, кого пригласил лично он.
Он также знал, что все ждут его появления, надеясь увидеть его собственными глазами.
И всё же он неподвижно сидел на своём месте. Даже когда вошла его жена, он не шевельнулся.
Он был крайне раздражён.
Возжигать благовония, принимать ученика, устраивать пышный пир, встречать гостей... Всё это казалось ему чрезвычайно утомительным.
Ему хотелось лишь спокойно посидеть и выпить.
**
У Вань поняла, о чём он думает.
Никто не знал Сыма Чаоцюня лучше, чем У Вань. Они прожили в браке одиннадцать лет, и у них был девятилетний ребёнок.
Она пришла поторопить его, чтобы он как можно скорее вышел.
Она тихо открыла дверь и вошла. Теперь же она ушла, закрыв за собой дверь, не желая ему мешать.
Уходя, она не могла сдержать слёз.
**
Сыма налил себе ещё одну чашу крепкого напитка.
Первая чаша давно осталась позади. Эта была уже двадцать седьмой.
Он пил не вино, которое предпочитал Чжо Дунлай, а байцзю. Бесцветное и почти безвкусное, оно обжигало желудок огнём.
Но эту чашу он не выпил.
Дверь снова тихо отворилась. На этот раз вошла не У Вань, а Чжо Дунлай.
Сыма поднял голову и поставил чашу под кресло. Он взглянул на тень Чжо Дунлая в дверном проёме.
— Мне пора выходить?
— Да.
Часть 5
Внешний двор был ярко освещён и гудел от множества голосов.
Малыш Гао протиснулся сквозь толпу. Он не входил в число приглашённых Сыма Чаоцюня, поэтому не мог попасть в главный зал, где светильники сияли ещё ослепительнее.
Внутренний зал тоже был переполнен, но все собравшиеся там были прославленными людьми, обладавшими положением, званиями и властью.
Помимо этих знаменитостей, там находилось несколько рослых мужчин в тёмно-зелёных одеяниях из атласа и овчины. Встречая гостей, они двигались сильно и проворно, а глаза их сверкали. Они ни за что не позволили бы случиться ничему недозволенному, даже сущей мелочи.
Внезапно голоса стихли.
Глава «Великого охранного бюро, распорядителя тридцати девяти северных путей», самый могущественный человек мира боевых искусств, вовеки непобедимый Сыма Чаоцюнь, наконец появился.
Сыма Чаоцюнь вышел в чёрно-белом одеянии, искусно скроенном так, чтобы он казался ещё более могучим и высоким, чем обычно, и моложе своих лет.
Он прямодушно и искренне приветствовал гостей и даже подошёл к каменным ступеням перед залом, чтобы помахать толпе во внешнем дворе.
Среди последовавших оглушительных приветственных криков Малыш Гао смотрел не на Сыма Чаоцюня, а на двух других людей.
Их одежда и внешность были вполне заурядными, но глаза — холодными и пугающими, исполненными жажды убийства.
Они не стояли рядом и даже не смотрели друг на друга, однако неподалёку от каждого находилась группа из восьми-девяти человек, которые наблюдали за ними, стараясь держаться на должном расстоянии.
Малыш Гао улыбнулся.
Он понял, что эти двое пришли за Ян Цзянем: первоклассные убийцы, посланные Чжу Мэном.
Он также видел, что Сыма Чаоцюнь и Чжо Дунлай поставили его с ними в один ряд, поскольку за ним тоже следили. На самом деле наблюдавших за ним было немало. Должно быть, Чжо Дунлай подозревал, что именно он опаснее всех остальных.
«Но на этот раз Чжо Дунлай ошибся! — мысленно усмехнулся Малыш Гао. — Поручать людям следить за мной — пустая трата сил».
**
На длинном столе посреди большого зала горели две огромные красные свечи.
Перед столом, на устланном тигровой шкурой кресле из пурпурно-красного сандалового дерева, сидел Сыма Чаоцюнь.
Перед креслом расстилался красный войлок, на котором лежала пурпурная атласная подушка для поклонов.
Торжественная церемония вот-вот должна была начаться.
Двое мужчин с убийственным взглядом уже начали медленно продвигаться вперёд. Следившие за ними люди двинулись следом, запустив руки под одеяния.
Очевидно, под одеждой у них было спрятано смертоносное оружие.
Стоило этим двоим что-нибудь предпринять, как оружие мгновенно оказалось бы в руках преследователей и те прикончили бы их в мгновение ока, прежде чем они успели бы добраться до большого зала.
Малыш Гао был уверен, что эти двое не добьются успеха.
— Несомненно, существовал третий человек, и именно его Чжу Мэн в действительности послал убить Ян Цзяня.
Выходило, что Малыш Гао рассуждал так же, как Чжо Дунлай. Разница заключалась лишь в том, что он знал: третьим был не он.
— Кто же этот человек?
Зрачки Малыша Гао внезапно сузились.
Он заметил человека, который обычно не привлёк бы ничьего внимания, ловко пробиравшегося сквозь толпу.
И обычный, старомодный ящик, который уж точно не мог привлечь ничьего внимания.
Он хотел протиснуться вперёд, но толпа стояла слишком плотно. Главный участник торжественной церемонии как раз вошёл в большой зал.
**
На бледном, болезненно-жёлтом лице Ян Цзяня играла улыбка.
Его сопровождали шестеро.
Малыш Гао не знал этих шестерых, однако их узнал бы почти каждый, кому доводилось странствовать по Цзянху. Большинство были прославленными мастерами охранного ремесла, но больше всего поражало присутствие среди них «Хмурого Неба» — печально известного разбойника, который в последние годы бесчинствовал на Гуаньлоском тракте, пролегавшем между Шэньси и Лояном.
Кто мог причинить вред Ян Цзяню под защитой шести таких мастеров?
Он уже дошёл до красного войлока и остановился перед пурпурной подушкой, приготовленной специально для того, чтобы он поклонился Сыма Чаоцюню и признал его своим учителем.
В тот самый миг внешний двор пришёл в движение. Среди толпы уже лежало человек двадцать, истекая кровью и жалобно крича.
Среди павших были не только подчинённые Чжо Дунлая. Многие оказались ни в чём не повинными случайными людьми.
Таков был план Хань Чжана и Деревянного Петуха.
Они, разумеется, знали, что за ними следят, и потому, прежде чем начать действовать, решили ввергнуть толпу в хаос, пролив кровь невинных.
Воспользовавшись суматохой, они стремительно бросились бы на Ян Цзяня.
Малыш Гао даже не взглянул на них.
Он знал, что, какой бы способ они ни избрали, им не добиться успеха. Он продолжал следить за человеком с ящиком.
Однако этот человек уже исчез.
**
Сыма Чаоцюнь величественно сидел в кресле из пурпурно-красного сандалового дерева. Ни выражение его лица, ни его облик не изменились.
Убийц уже остановили снаружи главного зала.
Шестеро мастеров уже увели Ян Цзяня через дверь в задней части главного зала.
Малыш Гао уже определил, куда выходила эта дверь.
Воспользовавшись тем, что следившие за ним люди отвлеклись, Малыш Гао внезапно ворвался в главный зал, а затем при помощи странного, неописуемого приёма боевого искусства скользнул вдоль стены и вылетел в окно.
Окно и дверь выходили в одну сторону.
Часть 6
За окном находился небольшой дворик, наполненный благоуханием слив и сосен, от которого любого охватило бы необычайное блаженство. Длинный сумрачный проход сбоку от двора был забит стражниками в чёрном. На поясах у них висели длинные клинки.
В конце прохода находилась дверь.
Едва Малыш Гао вылетел из окна, как увидел, что Хмурое Небо и остальные несут Ян Цзяня через эту дверь.
Затем дверь закрылась.
Стражники в чёрном уже обнажили длинные клинки. Сталь сверкнула, и десять стражников бросились на Малыша Гао.
Они не спросили, кто такой Малыш Гао. Не спросили, зачем он пришёл.
Нет. Потому что получили приказ: если во двор войдёт посторонний, убить на месте, не задавая вопросов!
**
Малыш Гао не стал объяснять, зачем пришёл и что происходит. Время, когда ещё можно было что-то объяснить словами, уже миновало.
Теперь ему оставалось лишь напасть первым, пустив в ход свои самые быстрые приёмы.
Он должен был как можно скорее добраться до двери в конце прохода.
Сверкнул отблеск клинка, хотя меч Малыша Гао всё ещё был обёрнут тканью.
Он не обнажил меч. Одними лишь ножнами из грубой ткани он уже отвёл в сторону четыре клинка и повалил четверых противников.
В одно мгновение он ворвался в проход. На него напали ещё семь или восемь человек. Он сбил их с ног и помчался к двери.
Но Чжо Дунлай уже стоял у двери.
Всё это время он скрывался за кулисами. При любом внезапном происшествии он мог появиться в тот же миг.
Малыш Гао посмотрел на него и медленно выдохнул. — Я думал, что успею, но, к сожалению, опоздал.
Позади него сверкнул клинок, но Малыш Гао не обернулся. Чжо Дунлай взмахнул рукой, и опускающийся отблеск клинка внезапно исчез.
— Зачем ты пришёл? — холодно спросил Чжо Дунлай. — Чего ты хочешь?
— Я лишь хочу увидеть одного человека.
— Кого?
— Убийцу.
Чжо Дунлай холодно улыбнулся. — Здесь никто никого убить не сможет.
— Сможет, — сказал Малыш Гао. — Есть один человек, которому это по силам.
Выражение лица Чжо Дунлая внезапно изменилось: он только что уловил слабый запах крови.
Поразительно, но запах крови доносился из-за двери.
Чжо Дунлай обернулся и распахнул её, и в тот же миг ему показалось, будто он угодил в преисподнюю.
Часть 7
За дверью находилась некогда изысканная, роскошная комната. Теперь она превратилась в преисподнюю.
В преисподней нет живых, и в этой комнате их тоже не было.
Семерым живым людям, только что вошедшим в комнату, уже никогда не суждено было ожить. Одним перерезали горло, другим пронзили сердце насквозь, от груди до спины.
Ужаснее всех погиб Ян Цзянь.
Головы нигде не было видно, а рядом с телом валялась горсть бумажных карточек. На каждой было написано восемь иероглифов: «Таков конец предателя!»
**
В комнате было четыре окна, и все они были распахнуты.
Где же был убийца?
За распахнутыми окнами мерцали звёзды, а издалека доносился неистовый грохот барабанов и гонгов. Сегодня была ночь пятнадцатого дня первого месяца по лунному календарю, поэтому ночной комендантский час отменили. [5]
Чжо Дунлай долго молча стоял под холодным ветром, бившим ему в лицо. Как ни странно, он не послал людей в погоню за убийцей, а повернулся и пристально посмотрел на Малыша Гао.
— Ты знал, что сюда послали убийц?
— Если знал я, то и ты должен был знать. — Он вздохнул. — Я уже давно хотел увидеть этого человека.
— Но убийца был не один.
Глотки были перерезаны тонким острым клинком. Сердца пронзены копьём с необычайно острым наконечником.
А голову Ян Цзянь отрубили чем-то вроде топора.
Чжо Дунлай, казалось, вновь обрёл спокойствие. Он был невозмутим и собран.
— Ты и сам должен понимать, что здесь побывало не меньше трёх человек, — сказал он. — Никто не способен убивать людей тремя разными способами, используя совершенно разное оружие.
— Такой человек есть. — Малыш Гао говорил совершенно искренне. — Есть один.
— Ты и вправду веришь, что на свете существует человек, способный одновременно владеть тремя разными видами оружия и убить семерых?
— Да! — с полной уверенностью ответил Малыш Гао. — Кто знает, возможно, таких даже двое. Но хотя бы один точно есть.
— Кто этот человек?
— Не знаю. — Малыш Гао снова вздохнул. — Если бы ты только что не преградил мне путь, возможно, я успел бы его увидеть.
Чжо Дунлай продолжал пристально смотреть на него. Ему казалось, что ладони у него вспотели.
— Хотя, — сказал Малыш Гао, — я и сам не знал, что он находится здесь, в Чанъань. И никогда не думал, что он станет убийцей на службе у Чжу Мэн.
Чжо Дунлай ещё долго пристально смотрел на него. Он изучал выражение его лица, манеру держаться, позу и обёрнутый тканью меч в руке. Внезапно он сказал: — Я тебе верю. Если хочешь уйти — уходи.
Стоявшие рядом были потрясены. Это было совсем не в духе Чжо Дунлай. Он никогда и никого не отпускал с такой лёгкостью.
Поступить так он мог лишь по одной причине: он считал Малыша Гао чрезвычайно опасным. При таких обстоятельствах ему не хотелось навлекать на себя новые неприятности.
Малыш Гао рассмеялся.
— Я знаю, что могу уйти, когда захочу, — сказал он. — Вот только уходить я не хочу.
— Почему?
— Потому что мне нужно кое-что тебе сказать.
— Что же?
— Моя фамилия не Ли, а имя не Хуэйчэн. Более того, я пришёл сюда не ради Ян Цзянь.
— Я знаю, — сказал Чжо Дунлай. — Именно поэтому и позволяю тебе уйти.
— На самом деле ты многого не знаешь. — Малыш Гао рассмеялся. — И именно потому, что ты не знаешь, я не уйду.
Руки Чжо Дунлай сжались в кулаки.
Он вдруг понял, что в этом юноше таилась необузданность, которую поначалу было трудно заметить. Он походил на дикого зверя, только что спустившегося из глухих гор и не боявшегося ни людей, ни чего-либо ещё.
— Моя фамилия Гао, и я пришёл сюда ради одного человека.
— Ради кого?
— Ради Сыма Чаоцюнь. Непобедимого Сыма Чаоцюнь.
В сжатых кулаках Чжо Дунлай выступил холодный пот.
— Ты Гао Цзяньфэй! Молодой мечник Гао Цзяньфэй, который за три месяца убил четырёх величайших мастеров школ меча Куньлунь, Хуашань и Кунтун! [6]
— Да, — сказал Малыш Гао. — Это я.
**
Ночь становилась всё темнее, ветер — всё сильнее.
— Я не убиваю исподтишка, — сказал Малыш Гао. — Поэтому назначь день и место. Я хочу выяснить, действительно ли Сыма Чаоцюнь непобедим.
Чжо Дунлай рассмеялся. — Обещаю, ты это выяснишь. Жаль лишь, что тебе придётся это сделать.
Часть 8
На длинной улице не было комендантского часа. Цветочные рынки и праздничные фонари являли собой живописное зрелище.
Здесь были всевозможные фонари и всевозможные люди. Но Малыш Гао словно вовсе их не замечал.
Чжо Дунлай обещал дать ответ в течение месяца и предоставить ему возможность сразиться с Сыма Чаоцюнь в честном поединке.
Ради этого он и пришёл сюда, однако, казалось, сейчас его мысли занимало совсем не это.
Теперь все его мысли были сосредоточены на одиноком человеке и одиноком ящике.
— Что же он всё-таки за человек? И каким грозным оружием был этот ящик?
Часть 9
В тот же миг, среди ночной тьмы и порывов холодного ветра, одинокий человек с одиноким ящиком тихо покинул древний город Чанъань.
[1] Чанъань — это, разумеется, современный Сиань в провинции Шэньси.
[2] Имя Чжо Дунлай по-китайски пишется 卓东来, Чжо Дунлай. «Дунлай» буквально означает «пришедший с востока».
[3] Имя Сыма Чаоцюнь по-китайски пишется 司马超群, Сыма Чаоцюнь. Сыма — сравнительно редкая китайская фамилия, состоящая из двух иероглифов. Чаоцюнь буквально означает нечто выдающееся или необыкновенное.
[4] Имя Де У по-китайски пишется 蝶舞, Де У. Первый иероглиф означает «бабочка», а второй — «танец».
[5] Пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю — это Праздник фонарей, знаменующий официальное окончание Праздника весны.
[6] Имя Гао Цзяньфэй по-китайски пишется 高渐飞, Гао Цзяньфэй. «Цзянь» означает делать что-либо постепенно, а «Фэй» — летать.