Дополнительная история 1: Мы расстаёмся, хотя любим друг друга
В столице стояла очередная тихая ночь.
Ночной сторож, зевая, отбил полночь и зашагал по узкому переулку позади усадьбы первого министра.
За невысокими стенами, окружавшими дом первого министра, мерцал свет свечей. Сторож привстал на цыпочки и заглянул во двор. Сливовая роща была всё такой же. Зима только-только миновала, цветы сливы уже опали, уступив место редким молодым листочкам. Когда налетал ветер, лишь голые ветви уныло покачивались.
Среди сливовой рощи стоял простой домик, из окон которого сейчас струился мягкий свет. Поговаривали, что первый министр равнодушен к роскоши и каждую ночь спит в этом скромном жилище.
Чушь! Сторож поджал губы. Какой там «спит»? Первый министр явно почти каждую ночь не смыкал глаз. Он служил ночным сторожем всё то время, что его превосходительство жил здесь, и каждую ночь видел свет в его комнате.
Сторож был куда любопытнее прочих. Что же за человек этот первый министр? Он обладал властью, способной перевернуть весь мир, уступал лишь одному человеку и возвышался над всеми остальными — и всё же предпочитал жить в таком простом доме. Неужели он не боялся, что кто-нибудь попытается его убить? Или был настолько уверен в собственной праведности, что не страшился кривой тени? Неужели ему вовсе не требовался сон?
Впрочем, дела знатных господ были не по разуму простому ночному сторожу. Продолжая зевать и строить всевозможные догадки, он нетвёрдой походкой удалился.
Сторож не знал, что после его ухода дверь простого бревенчатого домика со скрипом отворилась. Из неё поспешно выбежал мужчина, словно за чем-то гнался, но, оказавшись в пустом дворе, внезапно остановился.
Он оглядел пустой двор.
Он был худощав, а лицо его отличалось болезненной бледностью. На вид ему было около тридцати, но половина волос уже поседела. Казалось, даже от холодного ночного ветра он мог слечь с болезнью.
Удивительно, но этим с виду столь слабым человеком был не кто иной, как первый министр, единолично вершивший дела при императорском дворе.
Моси вздохнул и горько усмехнулся: «Опять сон!»
Весенние вечера холодны. Он выбежал из комнаты лишь в тонком одеянии. Некоторое время он молча стоял во дворе, глядя на луну, а затем вдруг тихо произнёс: «Почему ты даже во сне не позволяешь мне досмотреть его до конца?»
Он медленно направился в сливовую рощу позади дома. Под сливой стояло небольшое надгробие, на котором глубоко высечены были слова: «Моя жена Саньшэн». Он сел рядом. Глядя на красные цветы сливы, опавшие с ветвей, он прошептал: «Почему ты до сих пор не вернулась навестить меня? Разве ты по мне не скучаешь? Я тоскую по тебе днём и ночью».
«Я подал императору прошение, чтобы весь род полководца предали суду. Тебе больше не придётся понапрасну ревновать к Ши Цяньцянь, и они больше не смогут тебя мучить. Когда я был маленьким, ты всегда говорила, что я слишком мягкосердечен. Ты просто не знала, что моё сердце смягчается лишь перед тобой. Лишь когда дело касается тебя, я не знаю, что делать».
«Саньшэн, может, скажешь хоть что-нибудь?»
Ветер скользнул по его щекам, пробирая холодом до костей.
«Саньшэн, — взмолился он, — перестань играть с Моси в прятки. Ты ведь знаешь, больше всего на свете я боюсь тебя не найти».
«Больше всего на свете я боюсь тебя не найти...»
«Как ты можешь так долго от меня прятаться?»
Разумеется, никто ему не ответил. Разумеется, никто внезапно не выскочил из-за сливового дерева. И разумеется, никто не впился в него взглядом, требуя, чтобы он на ней женился.
«Завтра, хорошо? После того как их обезглавят на рыночной площади, перестань сердиться и вернись ко мне. Я буду тебя ждать». Он продолжал говорить сам с собой, не обращая внимания на то, что никто ему не отвечал.
В ту ночь Моси, облачённый лишь в тонкий халат, так и просидел до утра, прислонившись к надгробию Саньшэн.
На следующий день, покидая дворец после заседания, он вдруг почувствовал, что всё перед глазами расплывается. Шедший рядом чиновник поспешно поддержал его и спросил: «Вам нездоровится, ваше превосходительство? Вы выглядите очень бледным».
Моси дважды тихо кашлянул и отмахнулся, показывая, что всё в порядке. Но не успел он сделать и двух шагов, как кашель усилился и на мгновение он пошатнулся. Министры окружили его, и один из них спросил: «Следует ли доложить его величеству о назначенной сегодня на полдень казни?»
«Нет нужды», — холодно оборвал его Моси, пронзив взглядом. Затем он прикрыл рот, заглушая кашель, и ушёл один.
Никто из оставшихся позади министров больше не осмелился высказать беспокойство.
Получивший резкую отповедь министр неловко улыбнулся. Другой, близкий к нему чиновник наклонился к его уху и прошептал: «Все знают, что его превосходительство ждал этого дня много лет. Твои слова навлекли беду».
Глядя вслед удалявшейся измождённой фигуре первого министра, тот побледнел и сокрушённо вздохнул.
Когда Моси вышел из дворца, его уже ждал паланкин. Он поднял занавесь и собирался войти, но заметил знакомую фигуру. Подняв глаза, он увидел императорского наставника.
Охваченный волнением, он невольно дважды кашлянул.
Оба были людьми непомерно гордыми. Обычно ни один не снисходил до приветствия, однако сегодня императорский наставник сам подошёл к Моси.
Императорский наставник заговорил первым: «Остальные члены рода не имели отношения к тому происшествию. Вражда касается лишь нескольких человек — зачем вовлекать невиновных?»
Моси мучительно раскашлялся. Лишь спустя некоторое время он успокоился и слабо улыбнулся: «Вы немного опоздали с этими словами».
Императорский наставник умолк, а затем тяжело вздохнул: «Тогда во всём был виноват я. Согрешил я, значит, и расплачиваться должен я».
Моси больше не обращал на него внимания. Он сел в паланкин, который вскоре затерялся среди столичной суеты.
Рыночная площадь.
Моси сидел за судейским столом, глядя на место казни. Когда-то здесь возвышался помост, на котором заживо сожгли его Саньшэн.
Единственную Саньшэн в его жизни.
Грудь внезапно пронзила боль. Моси опустил голову, скрывая выражение лица.
Полдень приближался. Он махнул рукой. На помост вывели первую группу заключённых. Полководец откусил себе язык и умер в темнице. В этой группе были лишь его жёны, трое сыновей и единственная дочь — Ши Цяньцянь.
Моси некоторое время кашлял, прикрывая рот. Стоявший рядом стражник взглянул на солнце и спросил, начинать ли казнь. Моси кивнул. Стражник поднял руку, но не успел отдать приказ, как растрёпанная женщина внезапно пронзительно закричала: «Моси! В следующей жизни! В следующей жизни я ни за что тебя не полюблю! И ещё я проклинаю тебя на вечную разлуку с той, кого ты любишь! Вам никогда не быть вместе!»
Ответом ей был лишь приступ надсадного кашля.
Палач, стоявший позади Ши Цяньцянь, шагнул вперёд, чтобы зажать ей рот. Ши Цяньцянь отчаянно вырывалась и кричала: «В этой жизни ты караешь мой род. Если существует следующая жизнь, я заставлю тебя собственными руками убить ту, кого ты любишь! Вы никогда не будете вместе!»
Её слова привели Моси в ярость. Гнев в его глазах испугал стоявших рядом стражников.
Моси подавил дрожь в груди. Он схватил со стола дощечку с приказом и швырнул её на землю: «За устроенный на месте казни беспорядок к твоим преступлениям добавляется ещё одно. Рассечь ей спину!»
Услышав его приказ, все пришли в ужас.
Ши Цяньцянь, казалось, обезумела и расхохоталась, запрокинув голову к небу: «Вас обоих ждёт дурной конец! Думаешь, она вернётся? Она мертва! Мертва!»
Моси с такой силой сжал кулаки, что побелели костяшки. Его обычно мягкий и учтивый голос теперь был острее льда: «Рассечь ей спину. Я хочу, чтобы она увидела, как истребят весь её род».
В тот день рыночная площадь была залита кровью. Даже после окончания казни в воздухе всё ещё звучали плач и крики женщины, режущие слух, словно стенания призраков. В конце концов её тело, как и тела остальных, наспех завернули и бросили неизвестно где.
С того дня репутации первого министра как «добродушного благородного мужа» пришёл конец.
Той ночью Моси слёг. Император велел придворному лекарю осмотреть его. Когда был поставлен диагноз — чахотка, весь двор охватило изумление.
Но сам больной казался ко всему равнодушным. В тяжёлые дни он поддерживал себя лекарствами, а затем сразу вернулся ко двору и продолжил заниматься делами как обычно. Он ни словом не обмолвился о болезни, и никто не знал, насколько она тяжела. Для всех он выглядел как совершенно здоровый человек. Никто больше не замечал, чтобы он сильно кашлял.
Со временем все забыли, что он болен чахоткой.
Наступила ещё одна долгая зима.
Во дворе пышно цвели сливы. Накинув плащ, Моси стоял перед своим бревенчатым домиком и долго смотрел на сливовую рощу. Он простоял там, пока не стемнело настолько, что уже ничего нельзя было разглядеть, а затем медленно вернулся в дом и зажёг свечу. В её свете стали особенно заметны болезненная бледность его лица, впалые щёки и тёмные круги под глазами.
Сев за письменный стол, он развернул лист рисовой бумаги и медленно набросал сливовое дерево. Отложив кисть, он безмолвно всмотрелся в рисунок, а затем по какой-то причине вновь взялся за кисть. Вскоре за покрытой инеем сливой появился силуэт девушки, стоявшей спиной. Казалось, она вдыхала аромат цветов, целиком погрузившись в их благоухание.
Моси любовался изображённой на картине девушкой, но в то же время казалось, будто он вовсе ничего не видит. Протянув руку, он коснулся кончиками пальцев ещё не высохшей на рисовой бумаге туши.
Холод поднялся от кончиков пальцев к самому сердцу. Он крепко зажмурился, но не смог сдержать кашель. Внезапно согнувшись, он выплюнул на рисовую бумагу алое пятно, яркое, словно цветы сливы на ветвях.
«Моси!»
Услышав своё имя, он стремительно распахнул глаза. На кушетке сидела женщина и старательно чинила его одежду. «Моси, почему твоя одежда так изорвана? Тебя обижали? Ты дал им отпор?»
Моси ошеломлённо смотрел на неё, боясь моргнуть.
«Саньшэн...»
Под звон гонга ночного сторожа за стенами двора видение задрожало и растворилось на ветру.
Моси вскочил, чтобы броситься за ним, но тело его не слушалось. Он рухнул вперёд и рукавом сбил стоявшую на столе свечу.
Моси не обратил внимания на покатившуюся свечу. Он больше не мог сдерживать переполнявшую сердце скорбь. Глядя туда, где исчезла Саньшэн, он прошептал: «Кто теперь будет ночами чинить мою одежду... Саньшэн, кто будет ночами чинить мою одежду?»
Пламя перекинулось на занавеси. Глядя, как разгорается огонь, Моси лишь едва заметно улыбался.
...
Ночной сторож миновал двор первого министра. Пройдя два квартала и ударяя в гонг, он возглашал: «Берегитесь огня». Завернув за угол, он заметил яркое зарево.
Над усадьбой первого министра полыхал алым участок неба.